Добавить

Разговор

 



 

— Алло! Юля? — Да. — Это Борька, здравствуй. — Зравствуй, Боря. Ты уже из рейса пришёл? — Да, недавно. Юля, продиктуй мне Юркин адрес. Хочу письмо ему написать. — А что ты хочешь ему написать? ( голос лукавый) — Да-а, вообще… И о своих неприятностях. Исповедаться, так сказать. — О каких неприятностях? С Алей? — Откуда ты знаешь?! — Знаю, догадалась. Юрка о тебе много рассказывал. А я за тебя болею… — Не стоит. — А что, на свиданье не пришла? — Ладно, не надо вопросы задавать, ты Юркин адрес продиктуй! — Боря, а что у тебя, ну расскажи? А то мне здесь ску-учно… — Что, развеселить? — Спросил я раздражённо. (Нагрубил, вот. Зачем?) — Расскажи,- легче станет, зачем злишься? Расскажи! — Тебе? — Мне. Разве я тебе не друг? Ты опять к ней ходил? ( Я молчал) — Ну рассказывай, ну Бо-оря! — Голос был умоляющим. Потом она засмеялась: — А то я тут лопну от любопытства. — Ходил… — сказал я неохотно. ( Лучше бы ей не звонил. Прицепилась...) — Ну и что, что она сказала? — Она сказала: «Здра-а-авствуй» и делала глазами снизу вверх. — А ты?! — А я что-то там «мычал», а потом нагрубил… Нечаянно. Да зачем тебе всё это?! — А как вы расстались? Ну, как? (Голос в трубке изменился) — Мне это тоже очень важно знать. Ну, пожалуйста! — Я из рейса пришёл и побежал к ней делиться впечатлениями. Знаешь, так уверенно себя чувствовал… — Ну и что, что дальше? — Я уже сказал: — Делала на меня глазами снизу вверх… А потом оглянулась в дверях, рассмеялась мне в лицо и закрыла дверь. — А ты? — А я стоял… А сегодня несколько раз звонили какие-то девчонки, всякие глупости там, говорили… — Какие? Что они говорили? — Ну, про телефонный шнур, чтобы я его измерил, спрашивали, есть ли горячая вода… — старые телефонные глупости, даже не оригинальные. — Борька замолчи! Замолчи, а то я расплачусь! Зачем ты себя унижаешь?! Сейчас какая-нибудь щенуха на телефонной станции всё слышит, смеётся, а ты… — Ты просила, я и сказал. По её голосу я «видел», что у неё покраснело лицо и что ей в самом деле хочется плакать. « Дурак! Зачем я ей всё рассказал, мямля несчастный!» — Продиктуй адрес — снова попросил я (По интонации- потребовал,- разозлился.) — Алло! Что молчишь? — Знаешь, Боря, приезжай сейчас ко мне, поговорим. — Поговорили уже и… вообще, неудобно. Юрки нет, скажут… — Всё удобно, ничего не скажут, приезжай! Посмотришь, как Митька подрос. Ты его ещё не видел? — Видел, но не запомнил. С Юркой когда ходили. Он в кульке был. Да все они, мелюзга, одинаковые. Она засмеялась: — Он уже не мелюзга и «Р» выговаривает! Вот!

— Ну, тогда поздрравляю нового уссуррийского тигрра — пошутил я и самому не понравилась шутка. Она вежливо засмеялась. — Спасибо. Приезжай, без разговоров, я жду. — Не знаю… Не хочется мне ехать. Продиктуй адрес и всё. — Приезжай. Пожалуйста. — Тебе это нужно? — Да, очень. — Эх-ма! Ну, хорошо, сейчас — согласился я и положил трубку. И стало стыдно, неловко, от того, что разболтал о своей беде и кому,(?) — женщине! Тряпка. «Куча ветоши»- так мой старшина, командир отделения, сказал однажды, когда я стал в строй в неглаженой робе: — « Ты мор-ряк, или куча ветоши?!» Сестра, помню: -« Не получится из тебя разведчик. Сразу всё выболтаешь, как только вкусненькое дадут!»- кривлялась, щурилась: « Как только ВкЮсненькое дадут!»- стыдила, когда я попался: — изюм воровал из буфета горстями. — «Мама же его для стряпни приготовила!!!» А что сейчас было «вкЮсненькое»? Сострадание? « Борька замолчи, а то я расплачусь...» Я отдал часть своей беды другому человеку, нагрузил другую душу, свою облегчил? Эх, ты… Ну, ладно, если обещал, надо ехать. Через «не хочу». А ведь Юля тоже очень красивая и ничего, не фыркает, доброжелательно со мной разговаривает. Почему? У неё пышные светлые волосы и глаза большущие… А Юрка говорил, что она врёт, что она вовсе не блондинка. Однажды не успела подкрасить волосы и он заметил, что от корней они русые. Хм… И так красивая, а ещё чего-то хочет. Все собой почему-то не довольны. Юлю я впервые увидел, когда мне было семнадцать — только что с практики вернулся. Юрке уже восемнадцать исполнилось,- он на пол года меня старше. Я от него относил записку Юле, что он, дескать, заболел и не может прийти. И надо было успеть вовремя, а я в техникуме задержался, поэтому бежал несколько кварталов, вспотел и запыхался. Узнал её по приметам: «Высокая блондинка, волосы пышные. Да по глазам её сразу узнаешь, такие… — меняются, большие.» — Простите, вы Юля? — Да… Взгляд: в нём тревога, подозрительность, мысль: «Что с Юрой?» (Я точно прочитал эту мысль) И… вот-вот слёзы появятся и она меня будто бы презирает, подозревает в чём-то… Я подал записку. Она прочла. Щёки её порозовели. — Спасибо — произнесла она сдержанно, с достоинством — подбородочек вверх, а голос у неё был не девчоночий, — женский, — мне так показалось; и взгляд такой-же: женский, умный: — в нём понимание, мудрость… Юрка послал меня с запиской тогда потому, что я ему всё равно не мог стать соперником — я не пользовался у девчонок успехом. Я и для Серёги Тюрина в техникуме записки писал и относил им от его имени. Серёга смотрел на меня восхищённо и недоверчиво: — Сам сочинил? Врёшь! Я бы так не смог… — Ну, отнести? — Конечно! Только отдай и сразу — назад! — Да ла-адно, — смеялся я и на ходу оглядывался, а он мне грозил кулаком. Красивый парень, Серёга… Где он сейчас? В увольнении (по третьему году служил), встретил его в городе. Он тоже был во флотской форме. Мы оба обрадовались, обнялись. Он на надводном корабле служил и уже торопился на катер. Я его проводил. Он мне бескозыркой с отходящего катера помахал. Вот и всё. И больше я его не видел...

Юрка жил на седьмом этаже. Лифта в доме не было — дом старый, довоенной постройки. Пока взбежал наверх, запыхался. На двери нацарапан мелом номер Юркиной квартиры. Это он когда-то для меня написал, чтобы я его

сразу нашёл. Мел стёрся уже, а царапины остались. Я позвонил два раза. Дверь открыла Юля. — Пришёл? А говорил «не знаю». — Я потом сказал «ладно» — напомнил я. — Проходи, сейчас я тапочки принесу. Принесла: — тапочки шлёпнулись у моих ног. — А ты раньше говорила: «Да не надо, не надо разуваться». Помнишь, когда я к Юрке в увольнение приходил? — А сейчас надо. — Митька по полу бегает, ползает. — Ходит уже? — А ты разве не видел? У-у, ещё как! Он с девяти месяцев пошёл. — Вундеркинд! — сказал я. Она засмеялась. — Проходи, на диван садись. Я сел на диван, он продавился подо мной,- крякнули пружины. В комнате пахло пелёнками. На батарее сохли голубые фланелевые ползунки. На полу были разбросаны покусанные пластмассовые уточки, зайчики, валялась разорванная в клочья детская книжка. На подоконнике стоял утюг; шнур свисал до пола. — У меня тут не прибрано, извини. Только порядок наведёшь, опять всё расшвыряет. Лезет везде. — Ой, утюг! — Она поставила утюг плашмя на комод и свернула шнур. — А то за шнур потянет… Сам Митя сидел на сложенном вчетверо байковом одеяле у эажерки с книгами и смотрел на меня недоброжелательно. Он был похож на Юрку. Глаза у него были сонные. — Ты посиди, я сейчас, его покормлю, а то ему уже спать пора. Вот, возьми, почитай пока журналы. Здесь интересный детектив, не читал? Сейчас я найду… — Да не надо, спасибо, я картинки посмотрю, читать не охота. ( Мне захотелось уйти. Зачем я припёрся?) Юля кормила Митьку манной кашей за столом и разговаривала с ним: — У меня зазвонил телефон. Кто говорит? — Сррон! — отвечал Митька. — Откуда? — От вирбрюда! Юля посмотрела на меня виновато: — «Р» научился выговаривать, а «Л» не любит. И пожала плечом, мол,- «странно». Она вытерла ему лицо полотенцем, ушла с ним в смежную комнату и там что-то недолго рассказывала, потом вышла оттуда на цыпочках и прикрыла за собой дверь. — Только и отдыхаю, когда он уснёт — сказала она. — От Юрки письма были? — спросил я. — Было, недавно. — Как он там?

— Пишет, что скучает по Митьке. Наконец-то! Хоть заскучал по Митьке, а то гулять его с ним не отправишь… Посмотрела в тёмное уже окно. — Ты до сих пор её любишь? Юрка рассказывал, что ещё в техникуме ты ему все уши прожужжал этой Алей. Надо же, какой верный. — она улыбнулась. А когда ты влюбился? Я мялся — мне уже хотелось уйти. — Что на дверь смотришь? Пришёл, теперь рассказывай, а то так не честно! — Ну, ладно, слушай. Я вздохнул и начал рассказывать. — Лет в двенадцать я влюбился, только не знал, что это так называется… Матросы тогда шли и пели, а она а них смотрела так,- с восторгом… В розовой шапочке… Юля задумалась, помолчала, потом спросила с ревностью в голосе: — Что там за Аля такая… Такая, уж, красавица? — Ещё какая! — сказал я. — В детстве, вон, из других дворов пацаны приходили, в настольный теннис с ней сыграть. — Обязательно с ней, думаешь? — Конечно! Я же видел! Что я, не видел? Когда её не было, так и пацаны не прибегали. Всё, с самого детства я ей про Алю рассказал. Долго говорил, даже язык устал. Юля слушала, смотрела на меня и глаза её «менялись». Юля на год моложе меня, ровестница Але, а я её воспринимаю, как старшую и чувствую себя школьником перед учительницей. А она просто женщина, которая внимательно слушает; и

это очень много, когда тебя ТАК слушают… Потом во рту стало сухо. Я сказал: Фу-у… и попросил воды. И было жарко голове и легче от того, что выговорился, но стыдно, что говорил о сокровенном и ругал себя мямлей и кучей ветоши — всё перемешалось. Она принесла воды из кухни. Я выпил, поставил стакан на стол и сказал «спасибо». — Ну, что, легче стало? Я прислушался к своим ощущениям и понял — легче… — Да, — сказал я. — В самом деле легче. — Вот видишь! — обрадовалась она, — нельзя всё в себе держать, так же с ума можно сойти! — Думаешь, «Вот тряпка, а не мужик», да? Юрка-то не такой, он держать себя умеет. — Нет, что ты! Я очень хорошо тебя понимаю… (После паузы): — И её понимаю. За мной, ведь, тоже в школе все мальчишки бегали. На вечере, помню, все вокруг меня, а девчонки стоят и завидуют. А я думаю: «Вот так! Так вам и надо!» — (Она засмеялась и прикусила губу.) И, всё-таки, иногда смотришь, тот мальчишка, что возле тебя заикался, с другой идёт и так сразу самолюбие задевает. Хотя он тебе и не нужен и не нравился никогда, а всё равно… Может быть, твоя Аля ещё пожалеет, что тебя прогнала. Я оживился: — А что, может быть такое?! Она посмотрела на меня удивлённо и улыбнулась. — Обрадовался уже! Хотя… Может быть и не пожалеет. Во всяком случае, лучше уж не обнадёживать зря. Так честнее. А из тебя можно было верёвки вить… Думаешь, она этого не видела? — Ну уж, верёвки! — Да, Боря, да! Очень просто. Мы это умеем, — похвасталась она и покачала головой, мол: «Вот!». — Хочешь, я с ней поговорю? — предложила она вдруг. — Зачем? — Расскажу, что ты хороший парень. Она просто тебя не знает, а я уже присмотрелась. Где она живёт? Дай мне её адрес. — Не надо — сказал я, нахмурившись, — не стоит. Юля, будто бы обрадовалась моему ответу: — посмотрела на меня уважительно. — Верёвки вить… — сказал я. — Ты из Юрки много верёвок навила? — Ну-у, Юрка — другое дело. Ты не похож на Юрку. — Пьём за яростных, за непохожих, за презревших грошовой уют! — пропел я с пафосом, но она не засмеялась. — Вот именно. Поэтому и не похож. Ветер у тебя ещё в голове, песенки. Мнительный ты, впечатлительный… Такие потом пить начинают, спиваются. Я показал ей фигу: ( накося, выкуси!) Спиваются… Я не сопьюсь. Она посмотрела на меня с сожалением. Я прочитал в её взгляде: «Глупый ты...»

— Вот ты говорил, что письма ей писал. А что ты ей писал, вспомни. — То же, что тебе рассказал. О своих переживаниях, о том, что чувствовал, когда видел её… Ну, и про метеостанцию, где до службы работал. Врал там, конечно, фантазировал, чтобы «покрасивШе», значит… — Зачем?! -воскликнула она, — Не надо об этом писать, если не знаешь, как она к тебе относится! Что ты! Она задумалась. — Знаешь, я понимаю её. Мне писали такие письма. Отчаянные. Это только раздражает и всё. Сначала лестно, конечно… но… не знаю… Не надо об этом писать раньше времени. « А что? «политика» нужна в любви? И в любви нужна хитрость, политика?» — подумал я. Юрка рассказывал о Юле, ему тогда восемнадцать было: — Вообще, дикарка какая-то. За руку не возьмёшь, — шарахается. Глаза у неё, не поймёшь, какого цвета. Вот, до сих пор не знаю. Разные: то светлые, то тёмные, то как у кошки, в темноте. Но я её уже немного приручил. Я уже знаю, как её приручить. ( Политика… Эх, ма!) А потом, когда уже «совсем приручил», стал сомневаться: жениться ему или не надо. Ещё «погулять» хочется; рано, мол, «хомут надевать». Хотел, чтобы она сама его бросила. « Говорю: — Я подлец! Я циник и сволочь! А она повисла на мне: — Не-ет! — кричит,- Ты хороший! Не говори так, ты хороший! Глазищи такие...» Игра на чувствах, мужское кокетство… «Политика!»

— Не знаешь ты себе цены, Боря. (Она помолчала) Знаешь, из тебя очень хороший муж выйдет, правда. Потом добавила, (будто не хотела это говорить, но мысль озвучилась): — для дома… « Вот так: — «для дома». А как это — «для дома»? Жену обожает, детей любит и всё в дом, то пушинку, то соломинку. А куда «на люди», так морда корявая и вести себя не умеет в приличном обществе.»

— Что ты морщишься? — Просто, мысли х… хреновые. Она засмеялась. — Ты материться умеешь? Я что-то не могу представить, чтобы ты сквернословил, тебе бы это не пошло. А у Юрки иногда прорывается, когда он с работы приходит, если там неприятности. Хочешь, я скажу, что о тебе думаю? Только не обижайся. — Ладно, не обижусь. Мне всякое говорили,- привык. -Вот, когда у тебя лицо спокойное и чуть сбоку так, то даже симпатичным кажется, а когда ты кривишься, морщишься, то в самом деле — смешно. Нервное у тебя лицо, Боря. Жениться тебе надо. Хочешь, я тебя с хорошей девушкой познакомлю и забудешь свою Алю. Я тебе точно говорю, вот увидишь! И будешь нормально жить. Зачем себя изводить? ( Долго смотрела на меня, потом прикрыла ладошкой рот, а глаза смеются...): — А если ребёнок на тебя будет похож… (Она покачала головой, должно быть, представила себе малыша, такого же насупленного, как я.) — Не надо меня ни с кем знакомить — сказал я, — хватит одной беды. — Ты просто внушил себе, что только её любишь, зациклился. Чуда ждёшь… Я тебя в этом понимаю… Когда ещё только встречаться начали с Юркой… Вот так, вдруг, покажется, что за этим углом будет ОН и я спешу, сердце стучит и я зажмурюсь, зайду за угол, открою глаза, а его нет… Так обидно — реветь хочется. Я так верила, что будет чудо… Она хотела улыбнуться, но заморгала, — видно, снова переживала то давнее разочарование. Достала из кармашка платочек, вытерла глаза, посмотрела смущённо: — Не обращай внимания. Я раньше часто плакала. Юрка как-нибудь пошутит, а я реву, как дура весь вечер. — Так и надо этой плаксЭ, говорАт его друзья — пропел я негромко. Она хихикнула. Потом сказала: — Хорошо, что ты пришёл. Ты какой-то… не похож на других. Даже не хочется перед тобой кокетничать и ничего не стыдно говорить. « Ну, да, конечно, не стыдно, потому, что я в её глазах тоже плакса — девочка. Тьфу на меня!»

— А как ты с Юркой начинала ?- спросил я, — А то меня-то, вон, разговорила… Теперь ты рассказывай! — Глупая я была, Боря. Я же его воспринимала, как взрослого. Он мне сказал, в что ему двадцать два года. Знала бы, что ему восемнадцать, прогнала бы, как мальчишку. Я только гляну на какого-нибудь «ухажёра», он, глядишь, и скис… Да и не знала я ничего, дура! Боже мой, какая же я была дура! — она покачала головой и засмеялась. Он так вёл себя, как взрослый. Рассказывал, что есть платоническая любовь и есть чувственная. И, что у него ко мне «чувственная» любовь. А я соображаю, помню: — «платоническая»… — от слова «плоть»… — плохо. А «чувственная» — это чувства настоящие, — любовь. Юля опять засмеялась. — Ка-кая дура… Ой, не могу! (А, ведь, счастливо засмеялась) — отметил я про себя.

(Юрка мне говорил: — Вся это твоя любовь очень просто объясняется. Есть люди с сильным типом нервной системы и есть со слабым. Вот у тебя — слабый тип, ничего не поделаешь. Вот ты и носишься со своей Алей, как курица с яйцом. Представляю, если бы у вас там что-то взаимное было, а потом бы она тебя бросила. Точно бы удавился. Скажи спасибо ей, что не обнадёжила зря.)
— Начитался ты романов, Боря, про возвышенную любовь, а в жизни совсем другое требуется. Тебе бы в девятнадцатом веке родиться. — Каких романов?

— Ну, Гончарова? — Фрегат «Паллада»? — читал. — Да нет, — « Обыкновенная история»? — Нет. — Не читал?!!! — удивилась она. — Достоевского что-нибудь читал? — Не-а. — Да ты что?! — «Войну и мир» читал? — Что ты меня допрашиваешь?! — возмутился я. — Не любил я в техникуме литературу, все эти «образы», бр-р! Сочинения списывал, получал свои трояки и всё. Надо мне было в этих «образах» разбираться! — Читал бы больше, — с сожалением сказала Юля, — В книгах полно таких, как у тебя ситуаций. Почитай, чтобы ошибок не повторять. Я почувствовал себя виноватым школьником, стал ходить по комнате. Пробурчал: — Собрались тут два «тилигента» о литературе потрепаться… — Не топай так, а то Митю разбудишь. — Я не топаю… — Ну, не шлёпай. Тапками. — поправилась она. Я сел на стул и стал оправдываться: — Я про путешествия любил читать. Джека Лондона, Конан Дойля — «Затерянный

мир», Ефремова, Обручева, Станюковича — «Морские рассказы», всё на эти темы. «Цусиму»- Новикова-Прибоя, на службе уже прочёл. — Тяжёлая книга… (я вздохнул). — А Юрка тебе завидовал, когда ты приходил в бескозырке, в бушлате с начищенными пуговицами… — Чему завидовать-то? — удивился я. — Ну-у, ты такой был… Внушительный. Я тоже думала… — Ну, вот, видишь, а говорила — «присмотрелась». А он вот такой — форму снял и… ни рыба, ни мясо, ещё и жаловаться пришёл. — Да что ты на себя наговариваешь?! Зачем ты себя унижаешь?! — Что есть, то и говорю, что тут лицемерить? — Ты просто себе внушил, что так уж влюблён и всё. Да попадись тебе другая, погладит, приголубит и забудешь свою Алю, ты просто не знаешь! Она смотрела на меня долго, изучающе. Улыбнулась: — Ласки ты не знал ещё, Боря, поэтому так думаешь. Я Юрку как любила, Боже мой! А сейчас просто привыкла. Просто родной человек, близкий. Проходит любовь. И у тебя пройдёт. Подожди и пройдёт. — Ну, всё, спасибо за приют, за сопереживание, пойду. Напиши Юркин адрес. — Сам напиши, вон блокнот на комоде, вырви листочек. Справа- конверт с адресом. — Хорошо. Я посмотрел на почтовые штемпели: — О! Так быстро дошло? Да к ним часто суда подходят под погрузку. С плавзаводом связь хорошая. — Всё, спасибо. — А то посиди еще. Я тебя даже чаем не напоила. — При чём тут чай? Обязательный ритуал, что ли? Я вот, только сейчас вспомнил, что Митьке ничего не принёс. Не подумал… Юля махнула рукой, мол: — не важно. — Заходи, если скучно будет, а то я только с Митькой и разговариваю. — Ладно, посмотрим — пробурчал я уже у двери. — Пока.  Побежал вниз по лестнице.

Домой шёл пешком, быстрым шагом. Прохожих  мало. Ветерок холодный, дышалось легко, но… было ощущение: что-то не то сделал. «Хорошо, что ты пришёл»  Хорошо ей…  Да ничего хорошего: сам себя разоблачил — кто ты есть. Зато узнал, как со стороны выгляжу.  "Не похож на других".  Это и скверно, потому, что  выделяюсь не в лучшую, а в худшую сторону. Выговорился, облегчил душу… Ну, выговорился, полегчало, а потом…  Не буду Юрке писать, пусть Юлька сама пишет. Пошли они…  И Юрка — "сильная личность", и Юля эта, сердобольная…  "Сам себя унижаешь"  Лиса. Вытянула из меня всё и  выводы свои сделала. А что я злюсь-то?  Завидую им?  Завидую, пожалуй…    К своим неприятностям надо относиться с иронией, с юмором, не погружаться в них, не смаковать. Тогда ты — «сильная личность», тогда тебя уважают, потому, что сам себя уважаешь…  Ладно, не злись —  сам виноват, «дурачина ты, простофиля».  Эх… Уехать снова на ту метеостанцию… Тишина — оглохнуть можно, только снег шуршит под лыжами… Забрести в то ущелье, где снежные козырьки дымят над головой…  Снежинки — иголочки мельтешат в морозном воздухе… Зажмуриться и представлять смеющееся  Алькино лицо, мечтать… Хорошо же было!  "Белые тихие вьюги, вы давно так меня не баюкали"…    "Вы пришлите в красивом конверте тёплых слов шелестящий шёлк"…    "Ветер у тебя в голове, песенки"  В самом деле: На землю, на землю вернись!  А вдруг, я прийду, а она скажет: " О! А я только что о тебе подумала"!  - обрадуется… Вдруг, а?


 

-

Комментарии