Добавить

Один месяц.

                                                                                              Глава первая.

                                                                                                  Город.
Замедляясь, поезд въезжал в ночной город. Звуки стихали, становились мягче. И мне уже не хотелось покидать тёплый, сонный вагон. Из окна я увидел всего лишь одного человека. С улыбкой и заметным любопытством он всматривался в окна проходящих мимо него вагонов. Это Андрей! Мой Друг! Он встречал меня!
На фоне искусственного освещения равнодушного вокзала мы крепко пожали руки, обнявшись, хлопнули по спинам друг друга и вошли в холл. Голоса радости, смех, вопросы на повышенных тонах, эхом сопровождали нас к выходу.
Незнакомые города всегда вызывали у меня новые, странные чувства. Требовалось время, чтобы переварить их, подобрать правильные слова. Так произошло и сейчас.
Было ещё темно, когда мы спустились в подземный переход. Слабое освещение тоннеля создавало эффект бесконечности. Вымытые полы? Вода полностью не высохла, словно зеркало отражала светло-коричневый тёплый кафель и красочные рисунки — граффити на нём. Андрей, на ходу что-то рассказывал, я его слушал и спешно рассматривал интерьер. Оказывается, лучшая «банда» художников регулярно получала призы от властей города. Проходя мимо неожиданного окна, я увидел соседний тоннель серо-голубого цвета, ведущий, куда — то в сторону. На мгновение показалось, что там уже наступило утро. Послышались звуки художников, шипение баллончиков, стук железных шариков. Кто-то хотел премию! Но где они находились я так и не нашёл. Это добавило ещё больше интриги.
Мой друг по обыденности повернул на лестницу и поднялся вверх. Я же, крутя головой в поисках источника звуков, пропустил поворот и дошёл до ступеней, за которыми находились три двери. Открыв одну из трёх массивных, цвета красного дерева дверь, я понял, что это туалетные комнаты. Увидев чью-то спину, автоматически включив стыд, попятился назад. До меня дошло — я заблудился. Это – смешно. Удивлённо и глупо улыбаясь, бегом вернулся, нашёл выход и догнал Андрея. Догнал его на мосту, откуда открывался совершенно другой вид. Справа внизу стояло обычное трёх этажное здание с непривычно расположенным в углу подъездом. Жужжание ламп дневного света, их бело-голубое свечение на фоне серого утра, указывало на открытые стеклянные двери. Вход ждал своих рабочих с ночной смены. Этот маяк был самой яркой и холодной точкой полу мрачного пейзажа странного города. Стало как-то тоскливо. Зато слева вверху возвышался белый, полукруглый массивный дом. Видно у здешних градостроителей совершенно другая школа, в отличие от моих земляков. Всё было построено очень компактно, близко друг к другу и очень давно. Только безвкусно размещённые рекламные плакаты и неоновые огни, на полукруглом фасаде, предавали современности безвкусной картине города. Мост оказался не очень длинным, но я успел рассмотреть архитектурные «шедевры». Влево спускалась лестница во двор с палисадниками, в конце которого кирпичной аркой темнел ещё один тоннель. Сколько их здесь? Но мы шли туда, где мост, странным образом упирался в стену. Запрыгнув на которую, Андрей сказал;
— Залазь! Так короче.

Глава вторая.

Порт.

Запрыгнув, отряхнувшись, я с удивлением понял – что это не стена, это дамба с железнодорожной полосой, которая разделяла город и порт. Странным образом, город, находился намного ниже уровня моря. Оглядываясь по сторонам, мне с трудом верилось в реальность увиденного. Переварив пройденный путь, перепад высот, с удивлённым лицом я изучал порт. Утро по-прежнему было серым, но тёплым. Между тёмных, огромных силуэтов кораблей просматривались зеркально-графитные полосы спокойной морской воды. Царившая тишина и покой успокаивали, но в груди рождалось что-то другое, более мощное.
— Иди за мной. Быстрей.
Раздался тихий голос, я пришёл в себя, увидел Андрея, вернее разглядев его крошечный силуэт на фоне самого большого корабля, стоящего кормой к пирсу. Преодолевая волнение, я пошёл на голос. Подходя ближе, мой пульс и дыхание учащались. Масштаб корабля поражал своими размерами. Кормовая часть, горизонтально опущенная, служила внушительным железным мостом между сушей и кораблём. Поняв моё состояние Андрей, взяв меня за руку, провёл на борт. Посмотрев вверх, я увидел большие прожекторы, но из-за приличной высоты и наступавшего утра, свет рассеивался, не доходя до палубы. Но можно было рассмотреть людей в военной форме, занимавшихся своими делами. Они, не спеша что-то собирали, укладывали, словно к чему-то готовились. Внутри огромного судна, среди закреплённых тросами ящиков, размерами с дом, солдаты были очень мелкие и медлительные.
Мы подошли к массивному столу. Андрей сказал:
— Садись.
Я не чувствовал ни характерной усталости с дороги, ни боли в спине, ни где ни чего — только эмоции и небольшой страх, сделавший меня и железный стул одним целым.
К Андрею, не спеша, по-домашнему, с улыбкой подошел и поздоровался солдат. По их добродушному приветствию было понятно, что они давние и приятели. На нём были черные новые ботинки, заправленные в них брюки цвета хаки, такого же цвета майка и такая же повязка закрывающая лоб. Он не был похож на нашего солдата. Свободное поведение, двух недельная щетина, кучерявые волосы средней длинны. Когда я служил, такой внешний вид был, мягко говоря — запрещён. Они немного пообщались и подошли ко мне. Излучая невероятный позитив, с добрейшей улыбкой, солдат двумя руками пожал руку мою. В голове сплошной хаос. Я даже прослушал его имя. Они весело о чем-то говорили, игнорируя мою персону. Я не понимал ни слова и сделал вывод, что этот флот – не наш. Наблюдая за людьми в этой грандиозной конструкции, где свет не доходит до палубы, пытался упорядочить мысли, успокоить дыхание, пульс, гася эмоции, но ничего не получалось. Их общение затянулось, и со временем я начал привыкать к обстановке. Обращая внимание на раскованное, непринужденное поведение солдата с трудом верилось, что он военный человек. Те, кто вдалеке собирали свои вещи, молча, на морозе, вот те да, а он нет. Мои рассуждения прервались, когда он перешёл на русский язык. Положив руку на колено Андрея солдат, с таким спокойствием, добрейшим голосом произнёс;
— Хорошо поговорить со старым другом, особенно после того как тебя убили.
После чего он засмеялся.

Глава третья.

Один месяц.

Эта фраза ввела нас в ступор. Наши лица парализовало. Наступила убийственная тишина. Я ничего уже не замечал, масштабы, высоты, прожекторы, люди, ничто не имело значения. В кадре было только его спокойное, по-доброму улыбающееся лицо.
Он откинулся назад, сомкнув пальцы рук на своём колене, словно уже привык к подобной реакции. Выдержав паузу, начал объяснять суть вещей. Подозвав своего коллегу он усадил того на четвёртый стул и беседа приобрела более интригующую и напряженную окраску.
— Случается так, начал он, что в бою солдат получает ранения не совместимые с жизнью. После чего его мозг извлекается и помещается в лабораторию, которая находится на соседнем корабле. Это всё очень сложно, поэтому в двух словах. Мозг бойца соединяется с механической боевой единицей. С помощью сложной системы голограмм боевая единица приобретает внешний вид бойца. Так же сохраняются манеры поведения, характер, всё, что делает её точной копией, для лучшего взаимодействия с другими бойцами. Но так как мозг попадает в не характерную для него среду, то он работает в усиленном режиме, поэтому его хватает только на один месяц.
После чего он указал пальцем на лицо своего коллеги. Мы смотрели очень внимательно. Лицо как лицо. Но через секунду на лице появились горизонтальные помехи на уровне носа. Ещё через секунду лицо потеряло резкость, и картинка пропала. Картинка пропала и со всего туловища. Перед нами на стуле сидела боевая единица. Её вид напоминал несуразный, грубый, вылитый из чугуна массой 300 кг – «манекен» и ничего человеческого в нём не было. Овал лица имел чёрные квадратные отверстия на месте глаз, горизонтальный прямоугольный нос и ещё несколько технологических отверстий, расположенных на разных уровнях.
Демонстрация технологий погрузила нас в глубокий транс, очень глубокий. Отключился — слух на 80%, речь на 100%, правдивость зрения — под большим сомнением, способностей анализировать и логически рассуждать — нет. Моя голова превратилась в огромную пещеру, в которой рассказ солдата звучал где-то в глубине и эхом влетал в уши с внутренней стороны.
Он ещё что-то объяснял, говорил о технической стороне вопроса, что боец лишен болевых ощущений, чувства голода, материальной зависимости, но остались чувства страха и самосохранения, что факт смерти делает бойца более собранным, осторожным, внимательным и т. д.
Мы, слушая, всматривались в массивное, безжизненное, чугунное лицо боевой единицы. Замечая многочисленные вмятины, сколы, царапины, серые следы от попаданий свинцом. Многие повреждения уже покрылись ржавым налётом. Очень заметно, что он не первый день в армии, чем вызвал к себе уважение. И видимо, он работал в паре не с одним бойцом.
После холодной технической части солдат плавно и спокойно перешёл к моральной стороне вопроса.
— У погибшего бойца, продолжил он, появляется шанс сказать, написать родным, близким, товарищам то, что не успел при жизни. Подобрать такие слова, которые, в нормальных условиях, он бы даже не использовал. Простые, правдивые, отражающие суть без прикрас. Слова, которые вызовут гордость, любовь, прощение. Появится шанс понять поступки и тяжесть трудных решений принятых близкими. Кого-то простить. Раскаяться. Что-то исправить. Это самое простое, но и самое важное для большинства людей.
После этих слов я понял, почему лицо солдата излучает добро, покой и умиротворение. Он успел сделать всё. Он получил один месяц и использовал его на 100%. Вывод поразил своей простотой.
Прошло ещё немного времени. В голове постепенно всё становилось на свои места, слаживалось как тетрис. Разговор продолжался, в характерной дружеской манере, но я решил пройтись.
Уже вышло солнце, окрашивая силуэты военных кораблей тёплыми красками. Выключили прожекторы. Окружающая обстановка уже не вызывала страха и волнения, наоборот, плавные формы, маскировочный окрас, голубая морская вода, отражавшая солнечные лучи на борта, приобретая тёплый зеленоватый оттенок, всё это расслабляло и успокаивало.
Я стоял на неподвижной корме огромного корабля, вдыхая морской воздух с привкусом металла и дизельного топлива.
На берегу, напротив соседнего корабля, собрался народ небольшими группами. Они что-то говорили, что-то радостно выкрикивали, стараясь перекричать работающий двигатель корабля, махали руками, цветами, поднимали своих детей вверх, прислушивались к ответным крикам солдат стоявших на корме.
С учётом услышанного и увиденного этой ночью, я начал вглядываться в лица провожающих и лица тех, кого провожали. Одни лица, со слезами на улыбающихся щеках с надеждой на встречу, гордые лица, лица излучающие любовь и преданность — эти лица провожали людей в форме. И другие — те, кто их провожал боевые единицы. Они были более спокойными. Так же выкрикивали что то, махали цветами, улыбались, плакали. Смотрели, как в последний раз мозг заставлял 300 кг чугуна двигаться как ребёнок, с помощью сложной системы голограмм изображать радость, возможно, даже и счастье. Он старался запомниться родным именно таким — жизнерадостным, не жалеющим не о чем. И они запоминали. Запоминали и прощались. Это не мало. Последний месяц так же круто изменил и жизни родных. Они всё понимали, они видели и слышали.
Те, кто простились, покидали порт, оглядываясь, уходя по странной дамбе вдоль железнодорожной полосы. Не было тяжелых эмоций, траура, скорби и чёрных одежд. Не было венков — были яркие букеты. Был диалог. Это не похоже на «похороны». Это было прощание. Проводы, в последний путь — отца, мужа, брата, сына.

Комментарии