Добавить

Созидая Бога

                                 Виктор Решетнёв       
                 
                                   
Созидая Бога

                                   Предисловие

   «Всё суета сует и томление духа, и нет ничего нового под Луной…», и не породит из себя Вселенная ничего, что превзошло бы её самоё…
    Но так ли это???
    Не витает ли в воздухе уже сейчас новое знание, которое превзойдёт все предыдущие достижения человечества, которое, наконец, высветит нам верный путь и даст нам надежду.
    Оно, это знание – непростое, необычное. Оно кардинально отличается от всего того, что было до сих пор нами познано, и оно изменит наш Мир. В нём смысл моего существования и моей Вселенной тоже. Мне это теперь ясно, как день…
    Приобщитесь к нему все. Ведь только «…смотрящий увидит, а слышащий услышит…».
    «Читайте! Понимание придёт потом».


                                                   Алексею Матвеенкову, моему
                                                   другу, посвящаю.


                       Эпиграф: «В отношении жизни нужно допустить
                                         некоторое дерзновение и риск, тем более,
                                         что в худшем случае, впрочем, как и в
                                         лучшем, мы всё равно её потеряем».
                                                                        Фридрих Ницше.
                    
                                  
                                    От автора:

        На третьей планете от Солнца, в  галактике Млечный Путь, на нашей прекрасной Земле живём мы, люди, разумные существа.  Как мы появились здесь,  и был ли в этом Божественный замысел, мы не знаем.
       Многие верят, что Бог  есть, что Он был всегда  от безначального начала времён и что это Он сотворил  окружающий мир. Бог всемогущ и всеведущ,  и ничто во Вселенной не происходит без Его воли.
        Другие в это не верят и думают, что Бога нет, и никогда не было. Материальный мир возник сам по себе и развивается по непреложным законам бытия.  Это происходит уже целую вечность и продлится ещё столько же.
        Но мир без Бога пуст и холоден, а человеческая жизнь лишена всякого смысла. Поэтому в этой книге я предлагаю  третий вариант, о котором   недавно узнал. 

              Да, Бога не было в нашем мире,  нет Его и сейчас, но природа для того и существует, чтобы Он появился в ней,  а  вся Вселенная лишь материал для этого. Более того, мы, Земляне (я имею в виду не только людей), сыграем ключевую роль в Его появлении.
         Ниже я  постараюсь об этом рассказать.
                                                                             Виктор Решетнёв.

                                       
                                                                       
                                                Пролог
                                             Смоленск 2042 г.
                                             Ноябрь, середина месяца.


           Я сижу в кресле-качалке первого этажа своего дома и смотрю в окно. Холодный ледяной дождь стучит замёрзшей крошкой по стеклу. Пронизывающий ветер сгибает голые ветки до самой земли. Середина ноября на смоленщине не лучшее время.
          Мне семьдесят пять лет. Я насытился жизнью. Пора подумать о предстоящем переходе. Дрова в камине разгорелись, и жар от их пламени достигает моих ног.
          Даже глядя в окно в промозглую мглу, мне становится тепло. Тепло на душе и в теле. Это тепло напоминает мне другой ноябрь – жаркий, случившийся в моей жизни двадцать пять лет назад на другом краю земли.
           Мысли-воспоминания плавно текут в моей голове. Приятно вспоминать о былых невзгодах, когда всё худшее позади (да и лучшее тоже, добавлю я), а впереди мой собственный выбор.
           Пора, друзья мои, пора…. давно пора сделать следующий шаг. Мне вспоминается Сергей, я его буду так называть, — молодой красивый парень, первый из созидающих на Земле….


              

                                    
                                                    Глава I
                                      Утро и день.

            Мы встретились с ним на Таити. Случайно. Ещё до того известного теперь всем События, которое всё изменило и, с которого начался новый отсчёт времён.
             Тогда всё было по-другому. Был жаркий душный день  привычный для таитян, но не для меня, пятидесятилетнего упитанного русского мужика в насквозь промокшей от пота футболке, который жадно дышал, а вернее хватал ртом воздух, будто вытащенная из воды рыба, и пытался на своём французском выспросить у торговца фруктами дорогу на видневшуюся невдалеке гору. Французский был именно мой, не тот, на котором разговаривают во Франции, и не другой, на котором говорит большинство таитян, а мой собственный, выстраданный мною за пять лет учёбы в школе, потом ещё за три в техническом вузе, и плюс  весь прошлый год я штудировал его в пединституте с персональной преподавательницей. В результате я очень прилично научился мычать в нос, произнося букву N, но понять меня никакой француз никогда не сможет, а местный продавец фруктов тем паче. Однако я был настойчив, растопыривал пальцы, кивал в сторону близлежащей возвышенности и постоянно произносил в нос слово montagne ( монтань), что значит по-французски гора. В ответ на это смуглый худощавый креол брал в руки очередной фрукт манго, как бы взвешивал его на ладони, цокая при этом языком от удовольствия, и повторял: «Pas cher, pas cher ( Па шер, па шер)». Я понимал, что это недорого и что эти вкуснейшие манго были на самом деле недорогими, но мне нужны были не они. Мне нужна была дорога к вершине горы, которая виднелась на горизонте и возвышалась над всеми остальными. Ради этого я и прилетел сюда, преодолев расстояние в пол Земного Шара, и решился-таки, наконец, осуществить свою мечту – пожить в тепле и уединении хотя бы несколько месяцев.
          Когда уже стало ясно, что от худощавого креола мне ничего не добиться, и первые проблески отчаяния засветились в моих глазах, я вдруг почувствовал, как кто-то аккуратно, но властно взял меня за предплечье.
          Я обернулся.
          «Вы, наверное, русский»! — Спросил он, мягко улыбаясь, и слово «наверное» прозвучало у него не в современном смысле, выражая сомнение, а в первоначальном, будто из произведений Достоевского, означая уверенность без капли сомнения.
           «Я вам помогу, — продолжил он, — я знаю, как туда добраться, вот уже полгода, как я там живу».
            Всё ещё не отпуская моей руки, он обратился к аборигену – продавцу: «Donne-moi un kilo de mangue, s’il vous plait!» ( Доннэ моа ан кило дё манг, силь ву пле)!  Продавец сразу всё понял и начал быстро отбирать ещё более спелые и сочные фрукты, чем те, которые мне до этого показывал.
          «Познакомимся! Я Сергей, — он протянул мне руку и крепко пожал мою, — я москвич, мне тридцать восемь лет, для первого знакомства, я думаю достаточно».  Он посмотрел мне прямо в глаза, по-прежнему мягко улыбаясь.
           На минуту я замялся, потому что французский Сергея сразил меня наповал. Красота языка, его мелодичность, уверенность в произнесённой фразе (то-то так сразу засуетился таитянин), всё было в одном флаконе. Я всю жизнь мечтал о таком общении – лёгком, уверенном, без тени смущения или заискивания, но в то же время не грубом и ненавязчивом, и всю жизнь у меня ничего не получалось.
           «Ну а мне полтинник стукнул, — неохотно признался я, выйдя, наконец, из ступора, – зовут меня Пётр Сергеевич, или проще Пётр. Я смолянин, то бишь родом из Смоленска».
            Сергей смерил меня оценивающим взглядом, затем положил фрукты в рюкзак, оказавшийся мною незамеченным за его широкими плечами и уже наполовину заполненный, усмехнулся чему-то  задумчиво, и мы не спеша двинулись в путь.
Помнится, мы сразу разговорились с ним, как старые приятели. Больше откровенничал я. Я рассказал, что бизнес мой в провинции совсем захирел, доходов почти никаких, одна работа осталась. С грустью поведал о том, что уже три года никуда не ездил, а до этого частенько бывал в Тайланде. Последний раз провёл там три месяца. Три удивительных незабываемых месяца. Потом по срочному звонку вернулся домой поправить оставленный на друзей бизнес. Думал, пару-тройку месяцев напрягусь и всё налажу. Но прошло больше трёх лет, а налаживанию не видно, ни конца, ни края.
Не преминул похвастать, что пишу рассказы, в основном философские и размещаю их в интернете. Откликов пока немного, но главное, я сделал на этом ударение, к пятидесятилетнему юбилею я аттестовался на чёрный пояс по каратэ.
            Серёжа одобрительно кивал, будто всё это слышал не один раз и не только от меня. А я, рассказывая всё это, как бы ненароком забегал вперёд, оборачивался, загораживая ему путь, неуклюже жестикулировал, пытался даже продемонстрировать какие-то удары. То есть, для первого знакомства я вёл себя крайне несолидно. Чувствуя, что проигрываю ему в весомости своей доли общения, я попытался, как можно красочнее обрисовать ему свои планы. Планы значимые, яркие, и обязательно осуществимые. Совсем не те мелкие, которые уже осуществились и которые мне ничего не дали. Эти осуществившиеся планы, а вернее планчики, не решили ни одного моего жизненного вопроса, а только ещё больше всё запутали.
           Я говорил, что пишу сейчас роман, «Роман» с большой буквы, и это будет прорывом в современной литературе. Он взорвёт виртуальное пространство и станет бестселлером. По нему снимут фильм в Голливуде, настоящий блокбастер. Я и актёров на главные роли уже присмотрел: Леонардо ди Каприо, Тома Круза, а главную женскую роль доверю нашей бывшей соотечественнице Миле Кунис.
           Увлёкшись этими бреднями, я совсем загородил Сергею дорогу и стал размахивать руками так, что он невольно сделал шаг назад, дабы, ненароком, не схлопотать по лицу…. А я всё напирал и напирал, уже плохо соображая, говорил отрывисто, вдохновенно, брызжа во все стороны слюной. Сергей отступил ещё на шаг и поднял вверх правую руку, как бы желая защититься от моего напора. Я заметил это его невольное движение и спохватился. Должно быть со стороны я теперь выглядел совсем уж несолидно. Старый упитанный дядька с небритой физиономией что-то рьяно доказывает симпатичному стройному парню, а тот в ответ загораживается руками.
            На секунду эта картина мелькнула в моей голове, но я уже не мог остановиться и продолжал разглагольствовать о своих планах. Я поведал дальше, что собираюсь сдать на второй Дан, потом наберу себе побольше учеников, которые обязательно проявят себя и в недалёком будущем обеспечат меня материально. Наконец, я в совершенстве изучу французский. Тут я достал порядком потрёпанный карманный самоучитель французского и потыкал им перед носом Сергея……
           «А лет-то тебе сколько, дядя, ты не забыл? – Неожиданно огорошил он меня прямым вопросом, из которого я понял, что мы давно на «ты», и затем добавил жёстко и не по товарищески. -
 Ничего не выйдет, как не вышло у меня в прошлой жизни».
             Я опешил, запнулся, если не сказать заткнулся. Подспудно я  подозревал, что это правда, что у меня  уже давно ничего не получается, что я давно следую чужим фарватером и разучился прокладывать собственный путь. Поэтому я не очень обиделся на его слова. Глядя на Сергея, невозможно было обижаться, весь облик его располагал к доверию. Открытое лицо, прямой нос с небольшой эллинской горбинкой, густая чёрная шевелюра, чуть показавшая серебро  на   висках и выразительные большие глаза с длинными ресницами, словно у девушки. Но волевой рельефный подбородок говорил больше о мужских качествах: решительности, твёрдости, уверенности в себе и может быть даже бескомпромиссности.
            «Я сюда для того и приехал, — начал я оправдываться, — чтобы расстаться с недавними иллюзиями, — и, хлопнув ладошкой по французскому самоучителю, воодушевлённо добавил, — всё плохое и некомфортное надо оставить в прошлом, а ещё лучше забыть».
             «В прошлом ничего нельзя оставить, — веско возразил он, подфутболив носком ботинка круглый камешек, лежавший на дороге, — можно всё оставить только в прошлой жизни. В ней я всё и оставил».
             «И какая же эта у тебя по счёту жизнь»? — Спросил я с неподдельным интересом.
             «Четвёртая и последняя. Мне осталось двенадцать земных лет».
             «На вид по тебе не скажешь, — попытался я успокоить его, — может ещё лет пятьдесят протянешь».
             «Нет, — сказал он упрямо, — столько мне не нужно. Да и уговор у меня с Ним».
             «С Богом что ли?»- Попытался пошутить я.
             «Всё может быть, — задумчиво произнёс Сергей, — может Его и стоит так называть».
             Я раскрыл рот от удивления и, чтобы не захлопнуть его понапрасну, выдавил из себя: «Очень интересно».
             Дальше мы какое-то время шли молча. Я порядком устал и плёлся позади Сергея, обдумывая его последнюю фразу. Подъём становился круче, а идти тяжелее. Я понемногу начал отставать.  Чтобы перевести дух и хоть как-то собраться с силами, я остановился и посмотрел назад. В океан добавилось синевы, и он увеличился в размерах, распростёршись до самого горизонта. Папиэте, наоборот, уменьшился и стал похож на городок собранный из конструктора «Лего». По его миниатюрным улочкам сновали игрушечные автомобильчики. Людей я уже не различал. Не помогала даже возрастная дальнозоркость. Я несколько раз глубоко вздохнул,  прочищая лёгкие, и сразу почувствовал прилив сил. Открылось «второе дыхание» (всё же я не зря столько лет занимаюсь каратэ).  Я уже готов был тронуться с места, как вдруг вновь ощутил прикосновение руки к своему предплечью. Оно уже не было таким властным, скорее дружеским.
            Я обернулся. Сергей приветливо улыбался и смотрел на меня.
           «Я уже отдохнул, — промолвил я, —  продолжим восхождение».
          Мы снова двинулись в путь по утоптанной дорожке из серого песка,  петлявшей среди густой растительности. Можно было догадаться, что по ней когда-то ездили машины.  Это было заметно  по оставленным колеям и по изодранным веткам, нависавшим над ней.
           «Так что там на счёт жизней? – Возобновил я разговор. – Почему тебе обещано было только двенадцать лет? Я бы не согласился на такой уговор».
           «Не двенадцать, а сто, — возразил Сергей, — но так как жизней у меня было четыре, которые я вспомнил, то я решил прожить каждую по двадцать пять лет. Теперь это моя последняя, и в ней мне осталось двенадцать земных лет. Я подчёркиваю, — земных. Потому что другие жизни были не совсем обычные, и годы у них были свои, не такие, как на Земле. Одна из них была даже, как бы и не жизнь….- на секунду он замялся, подбирая слова, — я был прозрачным кубом на тёмной плоскости. Был очень долго по земным меркам, почти вечность. И существование это было в другой Вселенной, с другим временем и пространством». Он закрыл глаза, как бы что-то припоминая, и прибавил: «Бесконечная тёмная плоскость, я  Куб, рядом другие кубы, и общение: бессловесное, мысленное, почтительно дружелюбное. Когда уже через час хочется сделать гадость, но ты не можешь: нет ни рук, ни ног, ни языка». Он усмехнулся про себя, словно вспомнив что-то такое, что не для посторонних ушей, и продолжил взволнованно:
          «Я сперва даже не хотел просить у Него эту не совсем понятную для меня жизнь. Слишком странной и однообразной она была. Но, представив, сколько у меня будет времени поразмыслить над всем, я решил прожить её ещё раз. Ведь это была моя жизнь. Мало того, я заказал её первой. И знаешь, — Сергей радостно засмеялся, — второй раз она не показалась мне такой длинной и нудной. Потому что я уже ничего не боялся и знал, как себя вести с другими кубами».
           Закончив про кубы, Сергей замолчал. Я тоже какое-то время шёл молча, опустив голову. Слышно было только, как  шуршал  песок под нашими ногами, да многоголосое щебетанье птиц доносилось из леса. Меня распирало любопытство, хотелось узнать  продолжение, поэтому я опять не утерпел и нарушил молчание:
            «Можно я уточню про жизни, которые Некто может дарить по своему усмотрению, — спросил я, -
            я так полагаю, что и мне будет даровано пожить ещё раз»?
            «Даровано будет всем, — подтвердил мою догадку Сергей, — только многие не поймут, что живут во второй раз. Они частенько и первый раз не понимают, что живут на белом свете. Колесо сансары для них не прервётся. И вообще, живут ли они? Может быть это всего лишь чей-то сон…. Мой или твой»…. Он посмотрел на меня внимательно и прибавил тихо почти шёпотом:
           «У тебя за плечами тоже не одна жизнь, если ты, конечно, вспомнишь».
           «А что нужно, — поинтересовался я, — чтобы вспомнить?»
           «Самая малость, — усмехнулся Сергей, — пообщаться с Ним. Но спешить не стоит, тебе надо подготовиться. Поживёшь у меня денька три-четыре, а там посмотрим».
            Мы опять какое-то время шли молча, подъём начал выпрямляться, и я вздохнул с облегчением. Впереди по курсу показалась небольшая площадка, примыкавшая к самому обрыву. Она была ровной, аккуратно посыпанной песком и почти полностью укрыта от солнца тенью громадного дерева Бодхи. Наверное, под таким принц Гаутама получил когда-то просветление и стал называться Буддой. Под развесистой его кроной стояла деревянная скамья, большая и удобная. Мы сели на неё, а скорее упали, не сговариваясь. Даже у Сергея от ходьбы на лбу выступила испарина, и смуглые его щёки покраснели. О себе я умолчу. Мою тайскую футболку можно было выкручивать ещё за триста метров отсюда.
            Я осмотрелся, и мне показалось, что этот небольшой оазис  появился здесь недавно и неспроста. Сергей каким-то образом приложил к нему руку, заранее зная, что песчаная лужайка пригодится ему в нужную минуту. От неё до вершины оставалось чуть меньше, чем мы прошли, и  теперь было самое время отдохнуть и поговорить по душам.  Сергей не спеша извлёк из рюкзака полуторалитровую бутылку воды и поставил её на скамью.
Bon  Aqua (Бон  Аква) — было написано на этикетке по-французски.
           «Правильно, — подумал я, — французская водичка на Французских территориях».
            В моей сумке, кроме Кока Колы, другой жидкости не было. Я  купил её в аэропорту.
В принципе я ничего не имею против этого американского напитка, но на жаре он не лучший утолитель жажды.
            Сергей отвинтил пробку и протянул бутылку мне. Я жадно припал к горлышку и начал поглощать воду солидными глотками.
            В жизни я часто не могу остановиться, не умею прервать страстного действа, творящегося со мной, в чём бы оно ни выражалось: в раннем ли подъёме из тёплой постели, в попытке ли бросить курить или первым оставить девушку, которая ещё нравится, но уже далеко не так, как в первые дни близости. Холодное пиво с утра после вчерашнего застолья, созерцание звёздного неба в деревне во время ночлега  на тёплом пахучем сене, задержка дыхания на дне Красного моря,  когда достиг намеченной глубины, а всплывать не хочется  –  всё это для меня звенья одной цепи — под названием Страсть. И Страсть эта всегда захватывает меня целиком и никогда сама собой не заканчивается. Утоление жажды не является исключением. Мне уже пятьдесят, а я по-прежнему не научился усмирять свои животные инстинкты. Хотя пора бы  уже.
        Я скосил глаза на Сергея, мне не хотелось, чтобы он прямо сейчас заметил мою слабость и раскусил меня раньше времени. Усилием воли я оторвал от себя бутылку, не допив до половины (слово «оторвал» наиболее точно характеризует моё состояние), и протянул её Сергею. Тот сделал три небольших глотка и внимательно на меня посмотрел.
      «Он что-то знает обо мне, — подумал я, — чего не знаю я. Не зря меня сюда занесло  на этот далёкий остров».
         Сергей сделал ещё пару глотков и поставил бутылку на скамью между нами.
         «Будешь»? — Спросил он.
         Я покачал головой.
         Вставать и идти не хотелось. Дерево Бодхи шумело над головой, и лёгкий приятный ветерок холодил лицо.  Чувствовалась близость просветления.
         «Я тоже пока не хочу идти,  - сказал Сергей,  будто угадав мои мысли, — посидим ещё  помедитируем  немного».
          «Я не умею», — произнёс я.
          «Умеешь, — возразил Сергей, — ты многое умеешь, но пока не знаешь об этом. Кстати, наверху тебя ждёт сюрприз!»
          «Я готов к  любым сюрпризам и без всяких медитаций», — тут же согласился я…..
  ……«Ты вот что мне расскажи, — переменил тему разговора Сергей, — я хочу, чтобы ты поделился и достаточно откровенно, что привело тебя сюда. Я понимаю, захотелось тепла и уединения. Но всё это можно найти и в Росси. Наверное, было что-то ещё, что подвигло тебя в такой дальний путь?»
          «Было, — ответил я, —  Марлон Брандо. Он дал первоначальный толчок для моей поездки».
          Мне показалось, что при слове Брандо, Сергей вздрогнул, но  тут же взял себя в руки:
          «А вот это интересно, — сказал он, — чем же он тебя прельстил?»
          «Можно я начну не с него, а с самого начала. Со своего детства и звёздного неба?»
          «Давай, — Сергей согласно кивнул, — спешить не будем, я с удовольствием тебя послушаю».
          «Я никогда не любил смены времён года, — начал я, — особенно наступления осени. Это для Пушкина осень прекрасная пора, очей очарование,  а ко мне вместе с осенью всегда приходила тоска, зелёная и беспросветная. Мне казалось, что я никогда не дождусь весны, что этот голый унылый пейзаж, омертвивший природу, не кончится никогда. На школьном глобусе я всегда с  интересом рассматривал те места на земле, где не бывает осени.  Тёплыми летними вечерами,  я не сразу шёл домой, а подолгу сидел во дворе и смотрел на звёзды. Меня манил их таинственный блеск, мне казалось, что только они понимают меня и в будущем каким-то образом помогут изменить мою беспросветную жизнь.
       Однажды в школьном атласе я наткнулся между страниц на две цветные фотографии. На одной был изображён небольшой рыбацкий посёлок, а на другой белая песчаная коса, затерявшаяся в изумрудно синих водах океана.  Я потом узнал, что оба этих снимка были сделаны на одном и том же острове, атолле Факарава, самом большом во Французской Полинезии. Фотку с песчаной косой я присвоил и потом  всегда носил её с собой. Она и сейчас у меня, потускневшая и потрепанная, но такая дорогая -  воспоминание о моей детской мечте. Потом я где-то вычитал, что недалеко отсюда голливудский актёр Марлон Брандо купил небольшой остров-атолл  и теперь живёт там. Частенько перед сном, рассматривая эту украденную в школе фотографию, я представлял, как он утром просыпается рано-рано, с первыми лучами солнца, открывает огромное в полстены окно, и шум прибоя с влажным воздухом врываются к нему в спальню. Брандо медленно натягивает на себя халат и выходит на веранду. Ему некуда спешить. Присланный вчера новый сценарий выброшен на помойку. Впереди у него длинный, тёплый день безмятежного счастья и приятного ничегонеделания. Что ещё надо в старости, — как говаривал незабвенный Абдулла в «Белом солнце пустыни».
       Дальше я представлял, как Марлон Брандо в цветастом халате пьёт на веранде душистый чай. Пьёт основательно, смакуя каждый глоток. В руке он держит кусок местной сладкой выпечки, и всё лицо его вымазано сахарной пудрой.  От этой картины я сам балдел, и было такое чувство, что и меня ждёт в жизни нечто подобное».
           Я замолчал и посмотрел на Сергея, внимательно ли он слушает.
          «Я жил на Факараве, — сказал он неожиданно, — целых полгода. Это было моё первое уединение в теперешней жизни, уже после События. Шум ветра в верхушках пальм, шорох песка под ногами, брызги волн, — всё это мне знакомо. Ни комаров, ни резко сигналящих машин, ни навязчивых земляков с бутылкой виски в руке, желающих выпить с тобой на брудершафт и поделиться невесёлыми мыслями – ничто не мешало моему спокойствию. Тогда у меня ещё не было телескопа, и ночью я просто лежал на песке, раскинув руки, и смотрел в небо. Мне казалось, что такие места редки во Вселенной, а минуты безмятежного счастья и вовсе уникальны. Я понимал, что мне крупно повезло и что это всё  благодаря Событию. На душе было легко. Звёзды и Я, который отныне равен им».
                «Мы здорово с ним похожи со своими звёздами», — мелькнуло у меня в голове.
          Сергей продолжил  говорить загадками, но мне было приятно слушать его. Интуитивно я чувствовал, что скоро сам приобщусь к чему-то таинственному, а может и поучаствую в невероятных событиях.
         «Знаешь, я был у него в гостях», — огорошил он меня.
         «У кого, у Бога»? — Оторопел я.
         «Нет, — Сергей улыбнулся, — у Марлона Брандо, — даже не в гостях, а как бы тебе попонятнее объяснить, — на секунду он задумался, — я был рядом с ним, даже не рядом, а в нём самом. Подслушивал его мысли. Я могу это делать, ведь теперешняя моя жизнь не совсем такая, как у других. И знаешь, мысли Брандо   не  были безмятежными и счастливыми, как ты думаешь. Обыкновенному человеку, а Марлон Брандо был тоже совсем обыкновенным, трудно долго пребывать в состоянии счастья. Психика этого не выносит. Когда он переехал сюда и женился на молодой аборигенке, ему казалось, что этот рай — в душе и в природе, продлиться вечно. Но люди не умеют беречь своё счастье. Меньше чем через год Брандо запил, стал буянить, даже поколачивал свою юную возлюбленную. Мысли его путались в пьяном угаре. То ему снова хотелось сниматься в кино, то выпить, а то и пожрать. К концу жизни он разъелся до ста сорока килограммов и стал просто невыносим. Хотя брызги волн, долетавшие до окон его дома, были всё те же. Теперь Брандо нет с нами, он умер несколько лет назад, смею надеяться, успокоенным.
       На его острове, как и на твоём любимом атолле Факарава, я долго задерживаться не стал, — продолжил Сергей, -  однообразие всегда прискучивает, захотелось общения. Я перебрался на Райатеа, священный остров племён Маохи, первых жителей Полинезии….».
       «Может Маори», — перебил я его, думая, что Сергей оговорился.
       «Маори перебрались  отсюда в Новую Зеландию почти тысячу лет назад, — уточнил он, — оставшиеся здесь аборигены теперь называют себя Маохи.
       Там, на  Райатеа, я подружился с местным вождём арием, уже достаточно осовремененным.  Вождь был женат  на француженке,  и у него была прелестная юная дочь Надин.  Он приютил меня, и я какое-то время жил в его доме. Мы с ним путешествовали  по острову, сплавлялись по реке через джунгли, купались в водопаде, ныряли с аквалангом в заливе Фаароа. Он научил меня ловить рыбу старинным индейским способом, в каменную ловушку.  Когда-нибудь я тебе покажу, ты ведь хорошо ныряешь? Увлекательное занятие.
         Так вот, однажды, на досуге,  вождь поведал мне одну интересную историю о своём народе. На горе Темехари растёт удивительный белый цветок Тиаре Апетаки, напоминающий женскую ладонь.
На рассвете, распускаясь, он издаёт потрескивающий звук. Местные жители, забираясь с вечера на гору, ночуют там, чтобы утром увидеть, как он распускается, и услышать этот таинственный звук. Он напоминает им об их былом величии и о легенде, когда люди Маохи умели летать. Они летали без крыльев, одной силой мысли. Для этого проводился обряд на горе Темехари с утренним созерцанием распускающихся белых цветов. Потом, после медитации, которую проводил предок моего друга-вождя, верховный жрец опунуи, люди могли перемещаться по воздуху, как птицы. Они могли даже  перелетать с острова на остров.
       Мне понравилась эта легенда, больше того я в неё поверил, потому что обычная версия об аборигенах — мореплавотелях, заселивших архипелаг, катаясь на утлых лодочках,  не казалась мне убедительной. Вождь рассказал ещё, что ему самому полетать не довелось, но что он лично общался с теми, кто видел и помнил  полёты наяву. Теперь люди Маохи обо всём забыли и больше не умеют летать. Остался только этот обряд. Каждый житель племени должен хотя бы раз в жизни  подняться на гору и послушать таинственный треск.  Кстати, этот цветок не поддаётся трансплантации и больше нигде не растёт, кроме острова Райатеа. Вожди других островов многое бы дали за пересаженный на их землю священный цветок. Я думал об этом на досуге, когда мне уже наскучило общество цивилизованного вождя, да и сам он стал замечать, что его единственная дочь не совсем ко мне равнодушна.  Пришлось уехать с этого чудесного острова, хотя прожил я на нём заметно дольше, чем на Факараве, не менее года, а может и больше. С календарём я теперь не сверяюсь, а смены времён года тут не бывает.
          Теперь я  на Таити, главном острове   архипелага. И знаешь, цветы Апетаки, которые я нечаянно захватил с собой, прижились на этой горе. Прямо там наверху, куда мы идём. Местный вождь, которому об этом доложили, пожелал наградить меня, и выстроил мне на вершине приличное жильё. По закону вся земля тут принадлежит ему, ещё по указу Королевы Помаре IV, основательницы Папеэте. Так что живу  я не в палатке и не в шалаше, как ты мог подумать, а в приличных условиях. Правда, на первых порах, мне здорово здесь мешали местные жители, которые, узнав про цветы, потянулись сюда слушать их таинственный треск. Многие приезжали  на машинах, и это делали уже не только потомки индейцев, которым полагается совершать таинство, сюда хлынули итальянцы, французы, а потом все подряд. Пришлось цветы выкопать и пересадить на соседнюю гору в десяти километрах отсюда.  Как ни странно, они прижились и там. Теперь у меня тишина и покой, а все страждущие ездят молиться на соседнюю гору. Пару клумб с цветами я всё же оставил себе и спрятал их недалеко от дома. Так что мы с тобой ещё послушаем на рассвете их таинственный треск».
          Сергей замолчал и посмотрел на заходящее солнце.
         «Нам пора, — произнёс он задумчиво, -  солнце скоро зайдёт, да и заждались нас там…… Хлебнёшь на дорожку»?
                 Я прополоскал рот и немного проглотил, как это делают спортсмены на ринге в перерыве между раундами. Сейчас я снова чувствовал себя бойцом. Хандра последних месяцев стала покидать меня. Сегодня мой день, я это почувствовал ещё в аэропорту.
          «Вперёд»! — Скомандовал Сергей, и мы размашисто зашагали к вершине.
          Я хотел спросить его про сюрприз и про тех, кто нас ждёт, но опять не решился.  Если там кого-то и ждут, то точно не меня. Я ведь познакомился с Сергеем всего полдня назад. Не мог же он знать наперёд будущее с такой доскональностью?
          Хотя какое мне дело, ждут меня там или нет.  Моё дело, шагай и ни о чём не думай. Осталось чуть-чуть, и всё само собой прояснится. Вершина совсем рядом. Вон она поблёскивает чем-то на солнце. Я, наконец, оторвал свой взор от Серёжиных ботинок и посмотрел вверх, что это там блестит.  Вздох изумления вырвался из моего рта:
          «Ва-а-а-у».
 На вершине горы среди пальм и  тропических деревьев высился огромный особняк. Мне сперва даже показалось, что он ослепительно белый, из мрамора (на самом деле он оказался из светлых пород дерева), так ярко от него отражалось заходящее солнце.  Настоящий дворец с четырьмя колоннами и стеклянным куполом вместо крыши. Через прозрачное стекло купола  я заметил внутри предмет, здорово смахивающий на пушку.
         «Телескоп», – догадался я. Но ещё более я был поражён тому, что на открытой веранде нас встречали две очаровательные  девчонки, обе в легких платьицах и белых босоножках.
 Обе стройные, симпатичные, у одной волосы тёмные, а другая русая.  И у той, что светлей, черты лица наши, славянские. И грудь у неё повыше, а если точнее, побольше, чем у шатенки.
         «Bon jour, bon jour. Salut. Comment ca va» (бон жур, бон жур, салю, комман са ва), защебетали они. Я расплылся в дурацкой улыбке.
         «Bon soir (бон суар)», — произнёс я, обнаруживая свои познания во французском. Все засмеялись, и мы гурьбой направились в дом.
         «Всё будет нормально, — шепнул мне Сергей, — вот увидишь. Ещё я позавидую».
         «А эти, которые ждут, ничего, — подумал я, — очень даже ничего». 
                    
                                  Глава III

                             На следующий день.
                                            Путешествие первое.



                                                        «Творить как Бог, может только Бог.
                                                                    Природа творит, как умеет».


       Мы подошли с ним к краю обрыва. Здесь скала уходила вниз почти отвесно, и до воды было не менее двухсот метров. Под ногами шуршали мелкие камешки, отскакивали и срывались в бездну. Я всегда боялся высоты, а потому машинально осмотрелся, за что бы ухватиться, если вдруг потеряю равновесие. Но вокруг, кроме высохших кустов, ничего не было. На горизонте, где тёмная синева моря сливалась с прозрачной лазурью неба, плыло одинокое белое облачко, своей формой напоминавшее летающую тарелку. Почему-то это НЛОошное облачко ещё больше укрепило меня в реальности происходящего.
          «Не бойся, — напутствовал меня Сергей, — ничего не изменится. Твоё тело и твой разум останутся по-прежнему здесь.  По-прежнему ты будешь вести со мной беседы, любоваться видом на Тихий океан, украдкой наблюдать за красавицей Элен.  Но твоё Божественное Я,  твоя светлая неисчезаемая сущность, отправится сейчас в незабываемое путешествие.  Ты побываешь в таких местах, где никто до тебя не был. Ты увидишь жизнь, какой не бывает на Земле и поучаствуешь в событиях, по сравнению с которыми померкнут все видения твоих кошмарных снов. Но ты не удивляйся, это не что-то сверхъестественное, это всё твои прожитые когда-то жизни, которые ты теперь обретёшь вновь.
            Вперёд, Петруха, навстречу Судьбе!  Ничего не бойся! Скоро и ты станешь Созидающим.
            Он с волнением пожал мне руку и неожиданно резко толкнул меня к краю обрыва. Я еле успел ухватиться за торчащий из земли сухой куст. Но прежде чем обидеться на него, произнести слова упрёка, я вдруг почувствовал, что нечто во мне продолжило движение. Оно отделилось от меня и полетело над деревьями, над скалами, а затем над океаном. Радость наполнила меня до краёв, и я проснулся…...
     ……Я проснулась. Но чувство было такое, что я не спала, что меня вообще до этого не было, что я впервые появляюсь на свет.
             Голубое  овальное Солнце вставало над горизонтом. Океан успокаивался после ночной бури. Это было не наше маленькое жёлтое Солнышко и не наш тихий Тихий океан. Из-за горизонта в сиреневое небо поднимался огромный голубой великан. Он озарял пепельно-синим светом последние бурлящие валы, катившие к берегу и разбивавшиеся о подножие невысокого холма. Этот холм из белого песка являлся перешейком, своего рода дамбой, отделявшей океан от зелёной равнины. Наступала пора весеннего цветения живых существ. Первые лепестки лопнувших бутонов потянулись  навстречу восходящей звезде. Они стремились поскорее распуститься, чтобы предстать во всей красе друг перед другом, не преминув при этом похвастать своим новым роскошным нарядом. Но главное, они желали выполнить своё  предназначение, напоить душистым нектаром любимых насекомых.  Те стайками кружились вокруг, и, услышав призывный клич очередного лопнувшего бутона, моментально бросались в его сладкие объятия.
       Жизнь на равнине планеты Вид текла в полной гармонии вот уже пять миллионов лет. Одна беда, равнина находилась ниже уровня океана. Да и голубые звёзды долго не светят. Они взрываются вспышками Сверхновых, озаряя Вселенную и испепеляя всё на своём пути.
       Океан вздохнул ещё раз, прежде чем окончательно успокоиться, и последняя мощная волна ударилась о песчаный холм. Послышался странный звук, вернее треск. Это раскололся огромный валун, лежавший у основания плотины. Он лежал здесь давно, многие тысячи, а может миллионы лет. С тех пор, когда Голубое Солнце было ещё совсем молодым, и были молоды и горячи его зарождавшиеся мысли. Волны подмыли и подточили камень. Он уже давно держался из последних сил. Сегодня был не его день. Сегодня он достойно умер, и смерть его дала толчок к зарождению новой жизни….
      ……Моей жизни….
       Последняя волна не успела откатиться, и грозные воды океана хлынули в прореху расколовшегося камня. Дамба стала оседать, отдавая своё тело-песок победителю, а вода, весело журча, побежала в долину. Насекомые взвизгнули и взлетели с живых бутонов, навсегда расставаясь с любимыми. Многие не успели, умерли в сладких объятиях. Но белый песок уже начал покрывать траву и лепестки цветов толстым слоем, выравнивая дно будущей Голубой Лагуны. Ещё долго потом живые цветы, прежде чем умереть окончательно, сжимали в объятиях своих мёртвых возлюбленных.
          Через полчаса всё было кончено.
          Через полчаса всё только началось.
          Я открыла глаза и, ещё ничего не понимая, почувствовала тепло. Это было первое, что я осознала. Оно радостной истомой наполняло моё естество. Тепло во мне и тепло вокруг. Как мне не хватало его в моей предыдущей жизни.
          Стоп!!!  Что это??  Мысли?  Откуда они во мне?
          Да очень просто. Солнце нагрело воды залива сильнее, чем океан, и зародились устойчивые течения. У дна холодные струи потекли из океана в лагуну, а из лагуны, поверху, в виде тёплых слоёв, обратно. Аура, окутавшая течения, образовала мои мысли.  Подул ветерок, побежали волны, создавая мои новые страстные чувства.
Я посмотрела вверх и увидела над собой Гранитный Утёс.
Он отражался во мне и о чём-то неспешно думал. Я попробовала перехватить его мысли. Кажется, он думал обо мне и о том, как я появилась. Его тоже нагревало Солнце, и в его гранитных жилах тоже текли каменные мысли. Я сразу почувствовала, что он не равнодушен ко мне и поняла, что я другое, не одинаковое с ним. Я – женщина.
Каменный Истукан вгляделся в меня пристальнее и, кажется, остался доволен.  Миллионы лет он стоял в Сухом Логе один и общался только с самим собой.
Теперь нас стало двое, и он размышлял о том, что только двое могут наполнить жизнь смыслом. Одному это не под силу. Он представил одинокого Бога, решившего начать Творение. Бог был всегда, целую вечность от безначального начала времён. Но даже Ему существовать в одиночестве сделалось невыносимым. Бог начал Творение нечаянно, спонтанно, не позаботившись о последствиях. Он не хотел покрасоваться. Чем? Он и так был само совершенство. И похвастать Он не думал. Перед кем? Перед Самим Собой?  Нет. Просто, играючи, экспромтом, Он сделал первый шаг,  решив посмотреть на себя со стороны. Понравился ли Он Себе, и успел ли понравиться, только вдруг Он понял, что теперь не один, что состоит из двух частей, не совсем тождественных друг другу: Себя и Творения. Одна из этих сущностей обрела материальный вид и стала жить по своим законам. Появилась Природа.  Она тоже могла творить, но не так как Бог, а как умела. Она оказалась капризной, как женщина и всем недовольной. Бог посмотрел на свое детище и, не успев сказать, что это хорошо, пропал. Теперь Он создавал всё только для неё, всё быстрее и совершеннее. А ей было мало. Ей хотелось большего. И Бог старался. Он всё сделал: и звёзды, и планеты, и голубые лагуны и каменных истуканов. Его охватила страсть, неведомая Ему ранее, и Он упустил тот момент, когда  природа стала творить не просто как умеет, а Ему назло. Солнца взрывались, туманности гасли в ночи, живые существа страдали и умирали понапрасну. Природе нужна была любовь, обыкновенная, которая вспыхивает между двоими и потом светит им всю жизнь. Бог продолжил творить, и теперь у Него на всех планетах во всех неисчислимых галактиках всегда получались двое: Он и Она».
         Так думал Гранитный Исполин, и его мысли волновали меня.
Ведь я была ещё совсем юной, мне не исполнилось ещё и одного дня. Солнце забралось на самый верх и оттуда тоже смотрелось в меня.
         «Все в меня смотрятся, значит я нужна, — обрадовалась я, — и я живая. Да, я теперь живая, — эта мысль захватила меня, наполнив приятной истомой, — я есть. Я существую. В меня смотрятся, значит это так нужно. А может я просто красивая?  Последнее, мне нравится больше».
         Каменный Исполин улыбнулся моим мыслям, и эта улыбка-искра засветилась внутри его камня-тела, создавая новые мысли.
        «Как же теперь я, — подумал утёс, — я теперь в двух лицах? И ещё кто-то третий недавно внедрился в меня и теперь копошится внутри. Его мысли совсем необычны и сам он странный, тщедушный какой-то и жалкий. Что же мне делать, Всевышний, подскажи»?
        «Я не хотел давать тебе сознание раньше, когда ты был один, — сказал Он спокойно, — нести бремя разума одному не каждому под силу. Это оказалось тяжело даже Мне. Одному всегда плохо. Должен быть ещё кто-то, кто тебя понимает. И любит, — неожиданно добавил Он, — предыдущая твоя жизнь была спокойной, размеренной, но она ничего не стоит. Я не оставил тебе воспоминаний о ней. В жизни должны случаться события: волнующие, тревожные, страстные. Потому что это и есть жизнь. Всё значимое случается лишь при участии двоих. Теперь вас двое или даже больше. Ведь тот третий, которого ты нашёл внутри себя, он также и в Голубой Лагуне и в жаркой звезде над вашей головой. Прислушайся, может быть ты услышишь его мысли. Потому что все вы часть Меня».
        Я прислушался….  Я прислушалась… Мы прислушались…
       «Я звезда. Светило. Голубой  Сверхгигант. Мои звёздные двадцать лет, подаренные Творцом, вот-вот кончатся. Я скоро взорвусь огненным вихрем и спалю всё дотла. И цветущую планету Вид, и тебя-меня-лагуну, и даже память о нас всех. Но так надо. Всегда смерть является предвестником нового. Она не приходит просто так. Она приносит с собой  другую жизнь, более сложную, более волнительную, а значит, более прекрасную.  Простое должно исчезнуть, но исчезнуть не без следа, канув в небытиё, оно должно породить из себя ростки будущего, того будущего, которое оправдает всё. Своим взрывом я произведу на свет новое Солнце, жёлтое и маленькое.  Оно будет светить миллиарды лет, ровно столько, чтобы на третьей планете появились люди, жалкие беззащитные существа. Они будут носителями разума и станут первым звеном в длинной череде свершений по созиданию Творца.
Пока они не знают об этом, а потому несчастны. Копошатся, страдают и сами сеют страдания. Посмотри на берег… Посмотрите».
         На песчаный пляж выходит человек. Мужчина. Я знаю его.  Это Пётр Сергеевич, Петя. С ним женщина. Красивая брюнетка с роскошными волосами. Но вроде она не одна, ещё какие-то женские фигурки, едва просматриваются в воздухе. Они прозрачны и почти невесомы.
         «Кто это»? – Спрашиваю я у Солнца.
         «Мы…. Ты приглядись повнимательнее. Те, кто имеет тело и реальные очертания, были с нами до конца.  А те, чьи силуэты лишь прочерчиваются, были нашими попутчиками. Но и их мы любили, порой очень сильно. Они тоже часть нас. Эфемерная. В наших воспоминаниях. В наших несбывшихся грёзах…..
           Вон Лёша, залезающий в ванну с лезвием в руке.
           Вон Витя, нетвёрдой рукой открывает дверь тамбура, пытаясь шагнуть в пустоту.
           Вон Колю тащат санитары в реанимацию с печоночной комой.
          Вон Боря склоняется над гробом своего младшего брата…
Почему-то это не стирается из моей-нашей памяти. Раньше я не понимал, зачем всё так. Я не мог простить Бога. Я не видел в этом и толики смысла.
          Я припоминаю мои переживания, почти всегда на грани отчаяния. В прошлой жизни, в обычной человеческой, я жил начерно, походя  исправляя ошибки, делая новые, оставляя помарки на чистых листах, и заливая чернилами самые патетические места.
Была у меня одна мечта, заветная…..
Но о ней потом. А сейчас я вижу, как мой чёрный котейка Стёпа трётся у ног своего хозяина. Он по-прежнему живой. Он любит Петра Сергеевича. Он не помнит зла…
…… Пётр Сергеевич разбегается, вскидывает руки, и летит над Голубой Лагуной. Сны подсказывают ему явь, и он не боится упасть. Оказывается можно сделать всё с первого раза ещё в этой жизни.
        Его женщина прислонила к глазам ладонь и смотрит на летящего мужа. Охотничья собака улеглась у её ног и не даёт ей сделать шага. И котик Стёпа смотрит вдаль умненькими глазками. В этой жизни он тоже всё понимает, а может понимал и в прошлой, только не успел нам ничего сказать. Как не успел тот парень, который упал между вагонами на железнодорожном перегоне Пангоды – Старый Надым»….
……. Я снова проснулся, проснулся окончательно, или я не спал совсем?  Высоко за стеклянным куполом мерцала голубая звезда.
        «Это она взорвётся через двадцать лет», — подумал я и посмотрел на посапывавшую рядом Элен. Во сне её лицо стало совсем  детским. Захотелось поцеловать эти пухлые губы, этот маленький нос, подуть на рассыпавшиеся по плечам волосы. Но я не сделаю этого. Она проснётся, и чудо этой ночи исчезнет. Лучше просто смотреть на неё и мечтать. Хочется подарить ей всё, сделать что-нибудь необыкновенное, научиться летать…… А я, я не могу  даже выучить французского…



                                                            
                                           Глава I   Продолжение.
                                                           Вечером первого дня.

       Мы все вместе весёлой ватагой ввалились в дом. Девушки первыми, мы с Сергеем следом за ними. От входной двери, без какого-либо намёка на прихожую, начинался просторный холл. Лучи заходящего солнца, отражаясь от стеклянного купола, переливались и играли всеми цветами радуги, отчего стены и пол казались выложенными цветной мозаикой.
        «Это сон, — подумал я, — чудесный цветной сон. Я никуда не уезжал и сплю сейчас дома в своей постели. Стоит проснуться, и всё исчезнет. Но мои сны чёрно-белые, а тут такие краски».
         Я посмотрел вверх, второго этажа, как такового, не было.  Над головой лишь небольшая площадка с «телескопом-пушкой», куда вела резная деревянная лестница. Возле «пушки» винтовое кресло с высокими подлокотниками и небольшой диван. Ничто не мешало  видеть небо. Я стоял, оцепеневший, созерцая это великолепие, и не мог произнести ни слова. Сергей тронул меня за плечо и прервал мой цветной сон.
        «Я тебе всё покажу…. потом, — сказал он, — и в телескоп мы ещё насмотримся. Здесь потрясающие звёзды. Но сегодня наше внимание не им. Сегодня у нас другие звёзды, гораздо более яркие и симпатичные. Знакомься, это Надин, — Сергей указал на чёрненькую, та в ответ улыбнулась. – Это Элен, — он прикоснулся к руке второй девушки, которая взглянула на меня и  покраснела. – А это, Сергей ткнул в меня пальцем, — это наш гость, c’est notre hote (сэ нотр от)… Но  не успел он закончить, как я опередил его:
            «Moi (моа), je m’appelle (жё маппэль) Пётр…точнее Pier  (Пьер), — поправился я.
           Все засмеялись, но не обидно, отчего обстановка стала непринуждённой.
           «Теперь мы знакомы, будем друг с другом на «ты», здесь так принято,  - подытожил Сергей, — я девчонкам переведу, что и к тебе можно обращаться по имени, а сейчас мы с тобой в душ, а они в столовую накрывать на стол».
           Он что-то сказал Надин по-французски, и обе девушки, согласно кивнув, отправились выполнять распоряжение.  Какое-то время мы шли вместе: девчонки чуть впереди, мы сзади. До меня долетали обрывки французских слов:
           «Jeune homme et jenne homme(жён ом э жён ом), (молодой человек и молодой человек)».
          «Это они о ком, – удивился я, — неужели я так помолодел за время полёта»?
          О том, что эти слова могли относиться к Сергею, я даже не подумал. Эйфория потихоньку начала тупить мои мозги.
           Примерно посреди холла девушки свернули направо в какой-то проём, откуда на секунду пахнуло ароматом жаркого, а мы проследовали дальше в самый конец помещения. Там обнаружились две двери.  Сергей открыл первую, и мы вошли. За дверями оказалась душевая комната, просторная и светлая. Я осмотрелся: у одной из стен стоял умывальник с навесным шкафом, на другой висело зеркало, в котором мы отразились почти в полный рост, а в третьей стене была сделана ниша с никелированным раструбом-душем над головой.
        «Славный тебе особняк отгрохал индейский вождь, — сказал я восхищённо, — настоящий дворец».
        «Мне самому нравится, — ответил Сергей, — но и вождь не в накладе: у меня жильё, а у него экскурсионный бизнес на соседнюю гору. В Папеэте тридцать тысяч жителей, и теперь все они хотят послушать таинственный треск священных цветов. Да ещё туристы потянулись, ездят на гору каждый день».
          « Надин, которая смугленькая, это не та, что с Райатеа»? – Поинтересовался я.
          «Она самая. Она теперь учится здесь в Полинезийском Университете на менеджера по туризму. Заходит иногда ко мне в гости».
          «А вторая, что за девушка»? – Продолжил любопытствовать я.
          «Элен, её подруга.
 Учатся вместе, Надин на первом курсе, Элен, на четвёртом. Обе работают в туристической фирме отца Элен. Он, кажется, потомок эмигрантов из России, но я точно не знаю».
         «Она была у тебя в гостях»? – Спросил я как можно равнодушнее, но голос мой предательски дрогнул.
Сергей взглянул на меня серьёзно и медленно с расстановкой ответил:
          «Была пару раз…. Как подруга Надин…. Если тебя это волнует…».
Меня почему-то волновало именно это, но по интонации Сергея я понял, что продолжать расспросы не стоит. Если бы что-то между ними было, он вряд ли пригласил бы меня к себе.
          «Ладно, любопытный, — сказал он примирительно, — сам всё сегодня узнаешь у своей  Элен. Только самоучитель французского не забудь.  А сейчас примем водные процедуры, ты здесь,  я в соседней кабинке. Она у меня женской считается, поэтому вход у неё отдельный через холл. Правда, если подпрыгнуть повыше, то всё там можно разглядеть. Потолков у меня нет. Но прыгать сейчас не надо, прыгать будешь потом, если Элен не захочет принимать душ вместе с тобой» — Сергей улыбнулся, но смеяться не стал. Он подошёл к навесному шкафу, открыл дверцу и указал на содержимое:
          «Тут все принадлежности: полотенце, мыло, зубная паста и прочее. Есть и во что переодеться, если понадобится».
          «Разберусь», — заверил я его.
          «Вот и хорошо», — Сергей ободряюще кивнул и вышел.
Через секунду хлопнула соседняя дверь, и я услышал, как  там зашумела вода.
          Я начал  не спеша раздеваться, искоса поглядывая в зеркало. Изображение в нём, как обезьяна, повторяло мои движения. Когда я остался в костюме Адама, оно посмотрело на меня внимательно и показало язык.
          «Никаких пятидесяти лет нет и в помине, — обрадовался я, подмигивая своему изображению, — спортивного вида тридцатипятилетний мужик, не старше». Я выпятил грудь и втянул живот. Довольная ухмылка появилась на моём лице. Одновременно она отразилась на пожилом лице моего  ви-за-ви.
          «Смешон и ветреный старик, — вспомнилось мне, — а ведь совсем недавно мой ви-за-ви был степенным юношей. Куда всё подевалось»? Я включил холодный душ почти на максимум и шагнул под никелированный раструб.
        «Поостынь маленько, — сказал я себе, — а то размечтался не в меру». Но и холодные струи не остудили моего игривого настроения. Через двадцать минут я, чисто выбритый и вкусно пахнущий Серёгиным дезодорантом, вышел из душевой в холл.
         Сергей уже ждал меня там, держа что-то в руке.
        «Вот, возьми, — протянул он мне небольшой футляр из тёмного бархата, — подаришь Элен. У русских не принято при первом знакомстве с пустыми руками. Особенно с такой девушкой. Потом сочтёмся. Ты ведь не знал, что у меня будут гости».
         «Что это»? – поинтересовался я.
         «Колье из чёрного жемчуга, работа местных мастеров. На Таити это считается хорошим подарком».
         «Тогда не надо.  У меня уже есть подарок и  тоже из чёрного жемчуга. Не колье, правда, всего лишь бусы, но тоже работа местных мастеров. Для первого знакомства, я думаю, будет достаточно».
         «Откуда они у тебя»? – удивился Сергей.
         «Купил по прилёте, на всякий случай. Чтоб не с пустыми руками, — усмехнулся я, — я ведь тоже,  как ты заметил,  русский».
         «А обручального кольца не купил, — поинтересовался он, — на всякий случай»?
         « Кольца — нет. Вместо него взял бутылку Кока Колы».
         «И всё»? – спросил Сергей несколько озадаченный.
         «Всё» — я пожал плечами.
         «И с таким запасом ты хотел поселиться один на горе: с бутылкой Кока Колы и бусами»? – в его голосе  послышались нотки уважения.
         «Ну, не совсем. Я думал по дороге что-нибудь прикупить: воды, буханку хлеба, печенье может быть. Последнее время я ничего не планирую на будущее,  ведь оно может оказаться не таким, каким мы его себе представляем. Разве мог я помыслить ещё вчера, где окажусь сегодня… и с кем? Я и сейчас это слабо представляю. Точнее, боюсь представить. С годами смелости у меня почему-то всё меньше, всё больше боязливости, и отвага куда-то пропала».
        «Сегодня она к тебе вернётся, — Сергей дружески похлопал меня по плечу, — ладно, пойдём, поедим чего-нибудь вкусненького. Девчонки, небось, заждались».


                                      Глава I  Вечер и ночь первого дня.
                                       
            Через пять минут мы, сияющие как два наливных яблока, вошли в столовую. Стол уже был накрыт, он стоял посреди комнаты и ломился от всевозможной снеди. Я не силён описывать яства, я не Иван Шмелёв, да и в местной кухне не особо разбираюсь, но выглядело всё очень аппетитно. А пахло вообще изумительно. Довершала картину разноцветная скатерть в Полинезийских узорах, на которой вся эта красота покоилась. Девчонки сидели рядом уставшие, но довольные. По их виду было понятно, что это они сами сотворили эту деликатесную вкусность и теперь явно рассчитывали на нашу похвалу. Надо сказать, что со вчерашнего дня я почти ничего не ел (как кормят в самолётах в эконом классе мы знаем), поэтому, когда я вдохнул ароматы витавшие над столом, то чуть не потерял сознание.
       «Quelle splendeur (кель спляндёр – какое великолепие), — воскликнул я по-французски, — tres magnific ( трэ манифик)».  Я развёл руками, как бы пытаясь охватить всё это великолепие, потом повернулся к Сергею и прибавил по-русски:
       «Жрать хочется неимоверно, может сразу приступим к таинству»?
       «Откладывать не будем, — согласился Сергей, — девчонок поблагодарим по ходу дела». Он взял со стола бутылку шампанского и слегка её встряхнул. Пробка с сильным хлопком вылетела вверх и, сделав дугу, покатилась по полу. Выстрел получился эффектным, но вина не пролилось ни капли, чувствовалось, что Сергей спец и в этих делах. Бокалы наполнились,  воцарилась торжественная тишина.
       «Тост скажешь? — спросил он меня, — французских слов хватит»?
       «Постараюсь, — ответил я, — не зря же я столько лет учился. Вообще, учёба одно из немногих «не зря» в нашей жизни», — многозначительно добавил я и посмотрел на девчонок. Те ничего не поняли, но деликатно улыбнулись.
       «Ну что, dirai (дирэ), говорю»? – Спросил я Сергея.
       «Давай, я помогу, если что».
       «Je vous souhaite (жё ву суэт), — начал я громко и с выражением декламировать выученный мною наизусть ещё в институте застольный стих, -
         Ce jour de la fete (сё жур дё ля фэт), голос мой слегка дрожал, но я поборол волнение, -
         De tout mon Coeur  (дё ту мон кёр),
         Beaucoup de bonheur (боку дё бон’ёр),
         Beaucoup de sante (боку дё сантэ),
         Beaucoup de success (боку дё сюксэ),
         Et l’ocean d’amour (э лёсеан дамур).
          (Приблизительный перевод:
           Я вам желаю
           В этот праздничный день
           От всего сердца
           Много счастья
           Много здоровья
           Много успехов
           И океан любви).
Я закончил уверенно, без запинки, затем картинно поклонился и одним махом осушил бокал с шампанским. Все зааплодировали. Сергей пожал мне руку, а Элен, потянувшись через стол, чмокнула меня в щёку. Следом потянулась Надин, но на полпути передумала и послала воздушный поцелуй. Шампанское сразу ударило мне в голову, придав новый заряд эйфории.
           «А ведь я давно не баловался спиртным, — мелькнуло в моей, уже слегка кружившейся голове, — сегодня с этим надо поаккуратней».
           На тарелку мне положили целую гору чего-то аппетитненького  и, как оказалось, вкусненького. Я стал быстро поглощать съестное, стараясь сильно не чавкать. Процесс употребления пищи у меня тоже, зачастую, полон страсти. Я понимаю тех людей, которые изо всех сил стараются похудеть, но ничего у них не выходит. Не так-то это просто.
      Моя тарелка быстро опустела, её у меня забрали и дали новую, в которой еды было ещё больше. Я принялся опустошать и эту. Элен поглядывала на меня с интересом. Наверное, я ей напоминал  благообразного господина из рассказа Чехова «Глупый француз». Когда еда исчезла и с этой тарелки, мне дали следующую, тоже наполненную доверху. Её я принял уже не спеша, и начал потихоньку осматриваться.   
        Стук вилок и ножей перемежался с неспешной беседой. Я прислушался. Говорили на французском языке. А на каком же ещё. Отдельные слова и реплики я понимал, но нить беседы не улавливал. Со всех сторон только и слышалось: «Oui, non, bien (уи, ноу, бьян, и особенно часто — allors (аллёр)».  Я как-то бывал уже один раз в такой ситуации. Тогда, правда, за столом говорили на другом языке, грузинском. Тамадой  был молодой генерал, военный лётчик, Церцвадзе Изаний Михайлович, руководитель Центра полётов, где служил  мой старший брат. Вокруг меня собралась тогда компания одних грузин и они, испросив моего разрешения, стали общаться на родном языке. Я помню, чем тогда всё закончилось, я напился до чёртиков. Чтобы не повторить этого сейчас, я решил как-нибудь развлечься, а именно, стал сравнивать Элен и Надин между собой. Они сидели напротив, близко друг к другу, и мне это было легко сделать.
         Надин – смуглая худощавая с чёрными, как смоль волосами, и смешливым ртом. Чувствовалось в её облике что-то природное, первобытное, способное повелевать — настоящая дочь вождя. Острые зелёные глаза её поочерёдно смотрели то на меня, то на Сергея. На нём её взгляд задерживался дольше, и по улыбке, появлявшейся на её лице, было понятно, что Сергей – это правильный выбор. Чувствовалось в её характере, что-то весёлое, бесшабашное, лёгкое. Она была ещё совсем девушка, и, глядя на неё, хотелось, чтобы она всегда оставалась такой.
      На первый взгляд Элен проигрывала ей внешне. Но это только на первый взгляд. Присмотревшись внимательнее, я вдруг почувствовал, какая энергетика шла от неё. Элен сидела спокойно, уверенно, я бы даже сказал – величаво. Создавалось такое впечатление, что она тут хозяйка, а мы все у неё в гостях.
       Её ярко серые глаза с голубым оттенком смотрели на меня задумчиво, печально, будто знали, что ничего весёлого между нами произойти не может. Кожа на её шее и открытых руках была бархатистой, светлой, без малейшего загара. Волосы русые, стянутые сзади в тугой пучок и торчащие милым хвостиком. Из-за чего лицо её казалось полностью открытым, и в нём проглядывалось что-то беззащитное. (Признаюсь, что на счёт её беззащитности я сильно ошибся, но об этом потом). Я видел таких красавиц у нас в средней полосе.
        «Что-то ты ничего не ешь, — обратился ко мне по-русски Сергей, — попробуй жареного поросёнка с зеленью, Фафа, фирменное блюдо полинезийцев».
        «Давай, — согласился я и показал глазами на свою пустую тарелку».  Поросёнок оказался вкусным с хорошо прожаренной корочкой. Сергей положил мне увесистый кусок, и я не заметил, как он быстро проскочил внутрь без всяких усилий. Я вытер салфеткой масленые губы и приподнялся из-за стола:
        «Желаю поблагодарить милых дам, — начал я торжественно и по-русски, — за восхитительный ужин и прекрасную компанию. Кулинарные способности ваши, Надин, и ваши, Элен, выше всяких похвал. Особенно удался жареный поросёнок. Вкус очень необычный, нежный, сочный, напоминает вкус Уаба.  Tres delicieux(трэ дилиссьё), — закончил я и повернулся к Сергею, — переведи».
        «Про Уаба ты ловко загнул, — усмехнулся он, — но я постараюсь передать смысл твоих слов. Девчонки у нас с юмором».  
       Пока Сергей переводил, а Элен и Надин внимательно слушали, поглядывая на меня, я почувствовал, как кто-то чем-то прохладным и влажным ткнулся мне в ногу. Я приподнял скатерть и заглянул под стол. Оттуда на меня смотрела остренькая мордочка чёрного худощавого котейки. Что-то до боли знакомое показалось мне в его взгляде.
        «Le chat botte (лё ша боттэ)», — изрёк я фразу из сказки Шарля Перро «Кот в сапогах». 
        Девушки перестали слушать Сергея и тоже заглянули под стол.
       «Это Изя, — сказал Сергей, — он прибился ко мне недавно. Шустрый такой, ничего не боится, лазает по шкафам, как настоящий альпинист»….
       Я опешил. Странное совпадение. Мой котик Изя умер за неделю до моего отъезда сюда прямо на столе ветеринарной клиники. Это было самое благодарное и бескорыстное существо на свете. Он всегда встречал меня с работы, запрыгивал ко мне на плечи, и я катал его по всем комнатам. Он громко сопел мне в ухо, отчего по моему телу бежали «мурашки». Он любил меня просто так, за то, что я есть, и я платил ему тем же.  В один из ненастных ноябрьских дней,  когда в окно стучал холодный надоедливый дождь, ему стало плохо.  До самого вечера  он так ни разу и не подошёл к своей миске. Что-то ему разонравилось в этом мире, а может, просто пришло его время. На завтра я повёз его в ветеринарку, и там меня вроде обнадёжили, сказали, что что-то не в порядке с печенью, но всё поправимо. Я вернулся домой  радостный, а тут ещё солнышко ненадолго выглянуло. Я поднёс его к окошку, на подоконнике которого он любил греться, и показал ему солнце. Но он отвернулся и спрятал голову на моей груди. Я всё понял. На следующий день он умер после очередного бесполезного укола прямо на столе. С ним случился инфаркт, как это иногда бывает с людьми.
        С его смертью что-то произошло и со мной. Что-то сломалось внутри, не выдержало, лопнул стержень, на который я всю жизнь опирался. Всё показалось бессмысленным, бесполезным. До этого я долго и тщательно готовился к поездке, собирал вещи, утрясал на работе дела, высматривал в интернете дешёвые варианты перелёта, а тут в один день всё бросил и купил билет до Токио. Моего Изю я похоронил у стен Свенского Монастыря и через неделю улетел налегке, почти ничего с собой не прихватив, из заранее приготовленного.
         И вот теперь у моих ног мурлычет такая знакомая рожица.
         Всё больше близких и дорогих мне существ покидают меня, уходя безвозвратно в неведомое. Не за горами и мой черёд.  Иногда, от понимания этой простой вещи, теряется всякий смысл дальнейшего существования, дальнейшего  обустройства жизни. Родить сына, построить дом, посадить дерево – всё это у меня уже было. Повторение ничего не даёт. Повторённая драма всегда больше напоминает фарс. Мне пятьдесят. Смешон…. И так далее.
        Я поднял глаза на Элен, она смотрела куда-то сквозь меня,  и взгляд её стал  ещё печальней.
        «Когда он прибился к тебе, — спросил я Сергея, — сколько дней назад»?
        «Дней семь-восемь».
        «У меня был точно такой же кот, — сказал я, — и его тоже звали Изей. Он прожил у меня четырнадцать лет и издох на прошлой неделе.  Более благодарного существа я не встречал в своей жизни… ты переведёшь им мои слова»? – я посмотрел на Сергея.
        «Переведу. Не волнуйся так. Здесь все тебя понимают правильно».
        «Можно я дам твоему Изе кусочек поросёнка»? – спросил я.
        «Можно. Ему всё можно, он у меня всеядный».
        Сергей стал переводить мою взволнованную тираду, а я отломил кусочек мяса от ребра поросёнка и сунул его под нос чёрненькому котейке. Тот понюхал, потом посмотрел на меня вопросительно, и только после этого осторожно взял кушанье из моих рук. Я улыбнулся, вспомнив, что точно также всегда поступал мой Изя. Теперь он в лучшем мире. Я чувствую, как он мне помогает оттуда. По христианским канонам это мы должны заботиться о душах ушедших, молиться о них, чтобы им там было легче. А я, наоборот, всю жизнь чувствовал заботу тех, кто ушёл, и кто при жизни меня очень любил. Двоюродная сестра Нина, утонувшая в реке в пятнадцатилетнем возрасте, не забыта до сих пор. Я помню, как на её похоронах причитала моя старенькая беззубая баба Фёкла: «На кого ж ты нас оставила, внученька, тебе бы замуж да деток нарожать».  Прошло тридцать пять лет со дня её смерти, а я до сих пор вижу её лицо, задумчивые серые глаза, слышу голос, с едва наметившейся женской хрипотцой. Помню модные лакированные туфли из Германии, которые она привезла кому-то в подарок и которые не подошли адресату, и она отдала их мне, и как потом  радовалась, что они оказались мне впору. Я потом шёл в этих туфлях за её гробом. До сих пор я чувствую её заботу обо мне оттуда, и это не просто слова.
        Я погладил Изю, и он улёгся у моих ног. Элен смотрела то на  меня, то на чёрненького котика и, впервые за вечер улыбалась. Все молчали. Чувствовалось, что званый ужин подошёл к концу. Надин встала из-за стола и пересела к Сергею. Она что-то шепнула ему на ухо и кивнула в сторону выхода.
       «Мы пойдём, — сказал Сергей по-русски, — а вы ещё посидите. Со стола не убирайте, оставьте всё как есть, приберёмся завтра.  Лучше за Элен поухаживай, — прибавил он мне тише, — и про подарок не забудь».
       «Au revoir  (о рэвоар)», — сказала Надин и улыбнулась.  
      
Они поднялись и, о чём-то тихо переговариваясь, удалились.
Мы остались одни. Повисла длинная пауза. Я сидел и смотрел на Элен, она молчала. Мне бы вспомнить про подарок, но вся моя находчивость куда-то испарилась.
        Неожиданно тишина нарушилась и очень странным образом. Сначала послышался негромкий голос Сергея, он что-то бубнил по-французски, потом отозвалась Надин, но это был скорее не голос, а лёгкий приглушённый стон. Он тут же затих, но потом раздался снова, уже громче и октавой выше. Я сразу всё понял и вопросительно посмотрел на Элен. Она пожала плечами, как бы показывая, что ничего тут особенного нет. Между мужчиной и женщиной бывает такое.
 Но я почему-то заволновался:
        «Allez y, allez y (алле зи, алле зи, пойдём туда)», — затараторил я, показывая на выход.
        Элен, нехотя, повиновалась. Она медленно поднялась со стула, повесила на плечо сумочку, взяла термос-чайник и, подумав немного,  подвинула в мою сторону две чашки и пачку печенья. Сообразив, что надо делать, я схватил в одну руку чашки, в другую блюдца, а печенье засунул в карман. Элен, не торопясь, вышла из-за стола,  уверенной походкой подошла ко мне и взяла меня под руку. Затем она переложила в свою сумочку блюдца, чтобы я их случайно не разбил, и мы направились к выходу. 
         В холле было светло, как днём. К блеску звёзд над головой добавился яркий  свет половинной Луны. Здесь она располагалась на небе рожками вверх.  Элен твёрже прижала к себе мою руку, и мы проследовали к выходу. По дороге я услышал ещё несколько вздохов совсем уже приглушённых,  но ни я, ни Элен, не обратили на это внимания.  Распахнув входную дверь,  мы оказались на открытой веранде. Я стал осматриваться, куда бы сесть и поставить чашки, но Элен проследовала дальше.
         «Туда», — показала она мне рукой в сторону деревянного навеса, находившегося у самого склона горы. Я не сразу сообразил, что сказала она это по-русски, и продолжал следовать за ней. Под навесом стоял массивный стол и вокруг него четыре приземистые лавки. Элен наугад провела рукой под крышкой стола и что-то там нажала.  Над нами вспыхнул фонарь, осветивший всё оранжевым светом. Мы поставили чайные принадлежности на стол и сели друг против друга.
       «Qu’est-ce que c’est que ca fair pour toi  (кэс кё сэ кё са фэр пур туа), что это такое сделать для тебя»? – пробормотал я, запинаясь и лихорадочно соображая, что мне предпринять дальше.
       «Не волнуйся, ты уже всё для меня сделал, — сказала Элен по-русски с лёгким акцентом и, глядя на моё удивлённое лицо, рассмеялась.
      Я ещё не слышал, как она смеётся, смех её был заразительным, звонким и совершенно естественным. Чувствовалось, что она нисколько не стеснялась моим присутствием.
      «Ты знаешь русский язык»? – опешил я.
      «Да, и тут нет ничего удивительного. Мой папа (она произнесла это с ударением на последний слог) потомок русских эмигрантов. Он внук белого генерала, а maman (маман – тоже с французским прононсом) потомственная княжна Чавчавадзе. Её прапрабабушка была в родстве с женой Грибоедова Ниной. У нас дома в семейном кругу все говорят по-русски, но я подозреваю, что это уже не тот язык, на котором общаются в современной России».
      «Значит ты и за столом всё понимала…. И про Уаба тоже. Не обиделась»?
      «Нет, когда Сергей пригласил сегодня меня к себе, то сказал, что будет гость из России, интересный мужчина и, что этот гость, то есть ты, знает и любит Чехова. Я клюнула на такую приманку. Для меня Чехов, как лакмусовая бумажка для оценки мужчин».
       «Это хорошо, — подумал я, а вслух спросил, —  Сергей знает о твоём русском происхождении»?
       «Кажется да, но я ему о себе ничего не рассказывала. И Надин о моих русских корнях ничего не знает, хотя я чувствую, что Сергей догадывается, что я не совсем местная. Вообще, он много чего знает. Я не удивлюсь, если он работает на КГБ».
        «Нет, он работает на другую организацию, гораздо более могущественную», — решил пошутить я, но тут же понял, что сказал глупость и попытался ретироваться.
     «Я не в курсе, где и на кого он работает (и на какие средства он построил здесь дом, — хотел я добавить, но тоже промолчал), поэтому давай лучше пить чай, а я буду за тобой ухаживать».
      Чайник оказался не так прост и при наклоне не проронил ни капли. Элен взяла его из моих рук, что-то нажала в нём, и из носика тут же повалил пар.
       «Ну, или ты за мной  поухаживай», — вышел я из положения.
       Я наполнил чашки, поднял свою, вторую подал  Элен, и мы чокнулись.
       «За тебя», — сказал я.
       «За тебя», — повторила она.  Мы отхлебнули по глотку и сели.
Чай оказался ароматным, горячим и очень вкусным. Последний раз я чаёвничал с Матвеенковым в Тайланде три года назад. Он тогда только поселился там.  Мы частенько засиживались с ним вечерами на берегу моря за этой приятной процедурой.  И тогда и сейчас чайная церемония меня здорово выручала. Тогда — в плане спиртного.  Я завязал с ним перед самой поездкой в Тайланд, и чаепитие было хоть какой-то заменой выпивки. Сейчас — в плане общения с женщиной, тут у меня перерыв был ещё большим.
Поэтому чай был, как нельзя кстати. К тому же было прохладно, и он меня согревал, ну и ещё надежды. Куда же без них.
Над горизонтом показалась мигающая точка:
      «Что это там, — спросил я, — НЛО»?
      «Нет, — ответила Элен, — это самолёт заходит на посадку. Недалеко отсюда аэропорт Фааа. Прибывают новые туристы».
      «В нём летит очередной я, — изрёк я глубокомысленно, — такой же неприкаянный».
      И тут вдруг вспомнил про подарок.
     «Это тебе», — я достал из кармана бусы и положил их  на ладонь.
     В свете луны они заблестели желтоватыми огоньками.
Такой же блеск отразился в глазах Элен:
       «Это чёрный жемчуг? – в её голосе появились тревожные нотки, —  ты знал, что я буду у Сергея в гостях»?
       «Когда я их покупал  сегодня утром, — сказал я как можно спокойнее, — в аэропорту, то ничего ещё не знал ни о тебе, ни о Сергее, ни об этом прекрасном доме на горе».
       «Зачем же тогда покупал»? – тревога сменилась любопытством.
       «На всякий случай. Вдруг пригодится…. вот и пригодилось. И ещё я рад, что ты оказалась русской».
       «А была бы аборигенкой — не подарил»? – в её голосе появились игривые нотки. Всё-таки внимание к женщине, вкупе с подарками, творят чудеса, в каком бы краю земли это не происходило.
       «Подарил бы всё равно, — сказал я,  — басурманином бы не стал, но для своей соотечественницы, да ещё такой красивой, это сделать куда как приятнее».
        Я расстегнул бусы и потянулся к Элен.
       «Смотри не урони, — сказала она тихо, — я не хочу, чтобы мне тоже не повезло».
       «Это тебе не грозит, — сказал я уверенно, — и я сделаю всё как нужно».
       Я обвил её шею руками, ещё ниже наклонился и ловко застегнул бусы. При этом я вдохнул аромат её тела. Он, конечно же, был смешан с ароматом французских духов, но был гораздо сильнее. Никакой парфюм не может перебить этот первобытный телесный зов. Он притягивает словно магнит. На секунду я замешкался и решил поправить бусы. Они классно смотрелись на её светлой бархатистой коже. Возле одной из бусинок я заметил маленькую синюю жилку. Она робко вздрагивала, прогоняя через себя алые капельки  крови, частички жизни. Я не удержался и прикоснулся к этому пульсирующему чуду, как бы желая уберечь Элен от любых напастей.
       «Жизнь на волоске», — подумал я и, приглядевшись, увидел, как мелкий бисер волосков-пупырышков покрыл её шею и голые плечи, сказывался свежий ветерок, потянувший с океана. Я осторожно потрогал её волосы, выбившиеся из хвостика. Они были мягкие, шелковистые и почти невесомые. От них тоже  пахло ароматом женщины. Элен следила за моими манипуляциями, не выражая беспокойства.
 Когда я садился обратно на скамью, то, как бы нечаянно коснулся её руки. Она не отдёрнула, наоборот, тихонько пожала мою ладонь и оставила её в своей.
      «Развяжи хвостик, — шепнул я ей, — с распущенными волосами теплее будет».
      « Не будет, — Элен лукаво прищурилась, — и мне не холодно, меня греет твоё общение, и твоя нежность, — прибавила она, — но если тебе не нравится мой хвостик, я сделаю, как ты хочешь».
      « Мне всё в тебе нравится,  - сказал я, — я просто не умею этого выразить».
       Элен  пристально на меня посмотрела, как бы раздумывая, сделать — не сделать, потом вскинула обе руки за голову и ловким движением вытащила заколку,  волосы веером упали на её плечи. Она встряхнула головой и улыбнулась. Произведённый эффект был ею ожидаем.  Я сидел, как завороженный,  и не дышал.  Элен снова взяла мою руку в свою и уже больше не отпускала. Мы так и сидели дальше, делая вид, будто ничего не происходит, хотя там, наверху, всё давно уже произошло, всё случилось, и нам осталось лишь воплотить это в реальность. Не испортить бы только ничего неуместным словом или неловким движением.
       Ещё один самолёт замигал огнями у горизонта, заходя на посадку. Ветерок стал свежее и резче. Элен поёжилась. Я не знал, что предпринять, то ли укрыть её чем-то тёплым, но на мне кроме футболки ничего не было, то ли предложить вернуться в дом, но последнее  могло быть не так истолковано. Пока я думал и решался, а вернее, не решался, Элен крепче сжала мою руку и показала взглядом на входную дверь.
       «Пойдём», — согласился я.
       Мы взяли чайник, чашки, блюдца с остатками печенья и направились в дом. Внутри, в холле, было тихо-тихо и тепло. Настенные часы пробили полночь. Мы прошли мимо светящегося циферблата с застывшей стрелкой и повернули под арку. Я старался не думать, что будет дальше,  и крепко держался за её руку. В столовой было по-прежнему светло, как и час назад. Яркая луна, рожками вверх, продвинулась по небосклону против часовой стрелки на добрую его половину и застряла прямо над нами. Осторожно, чтобы не звякнуть, мы поставили посуду на стол и проследовали дальше по коридору.               
       Широкая кровать ожидала нас обоих. Сергей выделил нам самую большую комнату недалеко от столовой. Она  была хорошо проветрена, запахов съестного не чувствовалось. Воздух был свеж и  прохладен, как в ночном лесу. Над головой всё также сиял Млечный Путь. Элен дёрнула за шнурок и включила бра. Вспыхнул желтоватый свет, солнечный, спокойный, и на стенах появились две наших тени.
Элен подвинула к изголовью плетёный стул и повесила на него сумочку, взглядом она показала на стул с моей стороны.
        Какое-то время мы стояли в раздумье, а потом, словно по команде, стали раздеваться. Мы снимали с себя каждую вещь по очереди, как при игре в карты на раздевание. Что-то снимал я, потом она. Делали мы это лихорадочно, спеша, словно боясь, чтобы кто-нибудь не помешал. Но опасения были напрасны, всё закончилось благополучно и быстро, в вечном лете одежды много не бывает. Когда на ней остались только две полоски раздельного купальника, а на мне цветастые трусы, как у мультяшного волка, Элен на секунду замешкалась, взглянула в мою сторону и села на кровать ко мне спиной. Я не стал подсматривать, что она будет делать дальше, и скользнул под одеяло. Проделал я это молниеносно, также молниеносно сорвал с себя последний лоскут материи и засунул его под подушку. Элен щёлкнула выключателем, и время остановилось. Стало ещё тише, слышно было только, как бухало моё сердце. Время постояло в нерешительности, потом вздрогнуло и двинулось вперёд с новой силой. Краем уха я услышал лёгкий шорох, это приподнялось одеяло с её стороны.
       Через мгновение прохладное обжигающее женское тело прикоснулось ко мне. Я замер. Потом оно прильнуло ко мне полностью и стало податливым.
      «Я люблю это делать долго, не останавливаясь, и до изнеможения, — зашептала она мне в ухо, — ты постарайся. У тебя  получится».
      Я стиснул её в объятиях, и внешний мир перестал для меня существовать.



                                Глава II  Утро следующего дня

                          
        Утром, открыв глаза, я сразу понял, что в доме я один. Из холла доносилось равномерное тиканье настенных часов. Вчера ночью они освещали мне путь. Я был вдвоём с Элен…. Или не был? Или это опять был сон — цветной,  с зеленоватым отливом фосфоресцирующего циферблата?
         Я повернулся и посмотрел на стул. Он был пуст. Вчера на нём лежала женская одежда. Нет, не лежала, она была разбросана, второпях, в милом беспорядке. Белая крокодиловая сумочка висела на спинке, сверху было наброшено лёгкое платьице бирюзового цвета и ещё было бельё, тёмно синее и совсем миниатюрное.  Такое носят  очень пылкие женщины. Почему-то мысль о  белье была важной и не выходила из головы. Я посмотрел на свой стул, на нём одежда была сложена аккуратно, в стопочку, и сделано это было не мной. Я встряхнул головой, сбрасывая остатки сна, соскочил с кровати и быстро оделся. Достал из сумки тайские шлёпанцы и направился к выходу. Проходя мимо столовой, заметил, что стол был прибран, на нём стояли только чайник и две чашки.
       «Почему две,– подумал я, — ведь я опять один. Или нет»?
С этой радостной мыслью я выскочил из дома. Солнце уже было высоко, и звонкий птичий гомон оглушил меня. Сергей сидел на лавке под навесом с двумя полотенцами на шее.
        «Доброе утро, — сказал он приветливо, — как спалось»?
        «Ты не шутишь», — ответил я, но тоже приветливо.
        «Я серьёзен, как никогда, и рад за тебя. Будем считать, что первый шаг ты уже сделал, и он в правильном направлении».
        «Надин и Элен где»? – спросил я, умышленно поставив Надин на первое место.
        «Ушли час назад в Папеэте, им ведь учиться надо, как ты помнишь».
        «Они не слишком молоды для нас? Особенно для меня»?
        «Нет. Элен уже двадцать пять. Ты не бойся, женщина не бывает слишком юной или слишком старой. Женщина есть женщина и в двадцать, и в сорок, а некоторые, как Светлана Дружинина, и в восемьдесят – готовы свести с ума. Ты полагайся на ощущения и ничего не накручивай в своей голове. Если ты станешь для Элен  неинтересен, она скажет тебе об этом незамедлительно, можешь не сомневаться. Но с утра она не выглядела недовольной, наоборот, светилась вся. Мне кажется, ты её чем-то поразил».
        «Интересно чем? Она тебе не сказала? Я ведь с ней по-русски общался… и про подарок не забыл. Она была рада».
        «Я знаю….  пойдём, поплаваем, — Сергей снял с шеи второе полотенце и протянул мне, -  завтракать будешь»?
        «Я не завтракаю  уже давно, но водички бы попил».
        «У меня вода там, — Сергей махнул куда-то рукой в сторону обрыва, — я ею поливаю Тиаре Апетаки».
        Шагах в двадцати от навеса, почти у самого края отвесной скалы, стояла ещё скамья, сбитая небрежно из двух чурбаков и не струганных досок. Из-под неё выглядывала пятилитровая бутыль с водой.
Рядом со скамьёй на возвышении, чем-то напоминавшим клумбу, росли диковинные цветы с большими белыми бутонами. Я наклонился и стал  их рассматривать. На первый взгляд ничего особенного: ровные зелёные стебли, округлые листья и большие белые соцветия, плотно закрытые. Я сосчитал лепестки, взял один из бутонов и слегка надавил.
      «Осторожнее, — закричал Сергей, — ты сейчас его повредишь. Необязательно всё разлагать на атомы, чтобы понять суть. Не торопись! Они сами скоро распустятся, и  мы ещё послушаем их таинственный треск».
      «Почему я насчитал целых семь лепестков, — поинтересовался я, — ты говорил, их должно быть четыре»?
      «Я ничего не говорил. На Райатеа — да, четыре лепестка, а у меня они мутировали и умножились. Наверное, они теперь более священны, чем оригиналы, и мы с тобой ещё полетаем, как настоящие Маохи…. Ладно, пей, — Сергей достал из-под лавки всё ту же Бон Акву и потянул мне, -  утоляй жажду, и пойдём купаться».
После проведённой под лавкой ночи, французская водичка была прохладной и приятной на вкус.
      Потом мы какое-то время шли вдоль обрыва, пока Сергей не обнаружил неприметную тропинку, ведущую вниз.
      «У меня тут короткий  путь к океану, — сказал он, — полчаса и мы на месте». Он скользнул куда-то между кустов, я ринулся за ним, успев повязать полотенце на шее в виде шарфа.  
      Спуск вначале был крутым и каменистым. Сергей шёл уверенно, с лёгкостью наступая на стёртые временем камни. Ни на секунду он не терял равновесия. Было ясно, что всё тут ему знакомо, и что этот путь он проделывал уже не раз. Я старался повторить его движения и ставил ноги на те же места. Это мне удавалось, и я тоже держал равновесие..
       Через некоторое время спуск стал более пологим и под ногами вместо камней зашуршал песок. У самого подножия, куда мы благополучно спустились, тропинка углубилась в лес. Сергей прибавил шаг. Чтобы не отстать, я снял шлёпки и тоже ускорился. Влажный песок приятно холодил ноги.  Для меня это обычное дело – ходить по земле босиком. Ещё в детстве, проводя каждое лето в деревне, я привык обходиться без обуви. К тому же я двадцать лет в каратэ, а там все занятия проходят  босиком.
       Но вот лес стал редеть, послышался шум океана. Ещё несколько деревьев на пути, и перед нами открылась большая поляна. На ней почти нет травы, ровный белый песок и несколько кустиков. Песок уже успел нагреться, и идти по нему одно удовольствие. Мы пересекли поляну, и перед нами открылся Тихий океан. Сегодня он тихий не только по названию, но и по полному штилю. Эта часть острова подветренная, и здесь почти не бывает волн.
      Я развязал полотенце, разбросал на ходу одежду и шлёпки и с разбегу прыгнул в воду. Выбросил вперёд руки, и открыл под водой глаза. Солнечные блики заиграли на жёлто-песчаном дне. Было неглубоко, метра три. Я осмотрелся; стайки рыб,  морские звёзды и солнечные пятна на дне расплывались в моих глазах. Резкость не наводилась. Я прикоснулся к лицу и понял, очки остались в сумке в доме наверху. Без них было не очень комфортно, но всплывать не хотелось. Вода моя стихия, я люблю воду,  особенно морскую, кристально чистую с бирюзовым оттенком. Я неимоверно счастлив, если можно нырнуть и подольше задержать дыхание.
       Я коснулся дна, посидел там немного и, выпустив из лёгких часть воздуха, начал медленно всплывать. В тот момент, когда моя голова показалась над поверхностью, рядом что-то бултыхнулось. Брызги полетели во все стороны, это Сергей прыгнул в воду  «солдатиком». Через секунду он вынырнул и размашистым кролем поплыл  к коралловому рифу. Очки на нём были. В отличие от меня он был предусмотрительным. Я не стал соревноваться с ним в плавании и не поплыл следом. Я остался в бухте, понырял ещё какое-то время и, когда глаза стало резать от соли, выбрался на берег.
        Сергей был уже далеко, он обернулся и помахал мне рукой.  Увидев, что я уже на берегу, он не стал продолжать заплыв и  повернул обратно. Ритмично взмахивая руками и выбрасывая их на одинаковую высоту, он быстро приближался. Получалось красиво. Я не умею так и уже не научусь, но теперь не переживаю по этому поводу.  Минут за пять Сергей преодолел  водную гладь и вылез на берег.
        «Как водичка»? – спросил я.
        «Класс», — ответил он, стряхивая с волос влажные капли и брызгая ими в меня. Потом он взял полотенце и тщательно растёрся. Я залюбовался, глядя на его атлетическую фигуру. Настоящий Аполлон, наверное, не одна девушка лишилась покоя и сна в его объятиях. Поглядеть на Надин чего стоит, бегает за ним, как хвостик и рада. Не отбил бы мою Элен…

                                       Глава II 
                                 
Полдень следующего дня.
                  «Свобода – это борьба с самим собой за самого себя».

       Собрав вещи, мы пошли загорать на поляну. Сергей постелил полотенце и лёг на него. Я на своё бросил футболку и шорты, а сам устроился рядом на песке.  Ветра почти не было, наш оазис был укрыт от него с одной стороны склоном горы, а с другой – буйной  растительностью. Сквозь эту зелёную массу был сделан проход, который соединял нас с океаном.  Сам ли Сергей его прорубил или это сотворила природа – неважно, но чувствовал себя я здесь не хуже чем на пляже пятизвёздочного отеля. Солнце уже подобралось к зениту и начало палить, а вернее жарить наши распростёртые тела. Я не боюсь обгореть, никогда ничем не мажусь и после  недели загорания становлюсь похожим на африканца.
       Сейчас я лежал на животе, упёршись руками в кучу песка, которую сам же под себя подгрёб и наблюдал за букашкой. Она забралась на сухой стебелёк и, раскачиваясь, пыталась с него взлететь. Наконец это ей удалось. Она расправила крылья и, басовито жужжа, устремилась ввысь. Я проводил её взглядом, пока она не скрылась из виду, и перевернулся на спину. Тело моё начало изнемогать и плавиться от зноя. Но это не мешало моим мыслям, наверное, в прошлой жизни я был полинезийцем, если вообще кем-то был. Я сел на песок и посмотрел  на Сергея, тот машинально  поднял голову.
       «Мне кажется, — начал я разговор, — что результат жизни каждого будет зависеть от веры, с которой он подошёл  к концу пути».
       «Что ты подразумеваешь под концом? – Заинтересовался Сергей, — ты приверженец теории жизни и смерти»? 
       «Я не приверженец никаких теорий, я верю только в то, что интуитивно ощущаю».
       «Тогда зачем тебе вера, — Сергей приподнялся, опершись рукой о песок, — многие живут без неё, и ничего. Многим вера мешает, а не  помогает жить. Она не терпит сомнений и часто жестоко наказывает  своих адептов. Многие платят за неё жизнью, а оставшиеся, зачастую, разочаровываются в ней».
       «Всё так, Серёжа, ты прав, но мир без Бога пуст  и холоден, а человеческая жизнь лишена всякого смысла. Для меня без веры нет надежды, а значит и смысла  дальнейшего моего существования. Мне хочется верить, и вот почему.
       Меня не устраивает мысль, что всё вокруг – слепая игра случая,  что всё подчиняется каким-то там объективным, но бездушным законам.  В таком мире верх могут взять силы зла и с помощью лжи установить свой порядок. Иногда мне кажется, что это уже произошло…
       Я воспитывался   в атеистической среде, -  продолжил я взволнованно, —  мне трудно узреть Бога. Мне надо, как Вивекананде,  видеть Его  воочию, общаться с Ним, как с тобой. Первые христиане, апостолы, видели Иисуса живым, а потом осязали  его воскресшим. Последователи Будды и пророка Мухаммеда общались с ними в реальности, а потом свидетельствовали об этом  даже под угрозой смерти. Сейчас верующих тоже много, но уже никто из них не общается с Богом. Всё превратилось в какой-то маскарадный ритуал, который исполнять совсем не обязательно.
       Я долго жил без веры, по инерции, думал, она мне не нужна, и я сам знаю, что мне надо от жизни… Но теперь не хочу так ».
       «Что же изменилось»? – Поинтересовался Сергей.
       «Каратэ. Мои занятия меня изменили. Вернее, не совсем они,  причиной всему сэнсэй. Он человек верующий и приучил нас к тому, что без веры ничего нельзя: ни добиться, ни совершить, ни  преодолеть. А на занятиях каратэ приходится часто преодолевать. Иногда сам поход на тренировку, уже преодоление. Я помню, когда первый раз разбивал доску на аттестации, то вместо неё разбил себе руку. Сэнсэй взял тогда эту доску, подбросил вверх и резким движением превратил её в щепки. Сейчас мне смешно, я сам это умею проделывать, но тогда был поражён, на моих глазах прочная деревянная доска уступила мягкой человеческой руке.
      На поверку всё оказалось просто, надо бить не в доску, а за неё, хотя бы сантиметров на пять.
       Кулак сперва здесь, у туловища,  потом резкий выпад, и он уже там, за ней.  Доска лопается с эффектным звуком, и ты не понимаешь, как это произошло. Ты рассматриваешь руку, но на ней нет и следов повреждений.
      Сэнсэй занимался единоборствами всю жизнь,  начинал, когда они ещё были у нас запрещены, а навыки, полученные на тренировках, приравнивались к оружию.
      «Да, всё верно, каратэ это оружие, — учил он нас тогда, — но оружие не убивает, убивает всегда человек. Будьте аккуратны с приобретёнными знаниями. Лучший ваш бой тот, которого не было, которого вы сумели избежать».
      Я запомнил эти слова. И ещё, он учил, что добиться всего может только свободный человек и только тот, который освободился сам.  Свободу нельзя купить, её нельзя подарить или, тем более, навязать. Потому что свобода не вовне, она внутри нас, и получить её можно только в борьбе с самим собой. Только ты сам мешаешь себе, и только сам сможешь себе помочь. Чтобы это понять, надо верить. Но вере нельзя научиться, — вздохнул я, — её можно только обрести».
     «Что ты этим хочешь сказать»? – Сергей привстал с полотенца.
     «А то, что я не могу преодолеть барьер, который кто-то для меня воздвиг. Иногда я даже не понимаю в чём он? Смысл моего бытия скрыт от меня, тщательно замаскирован. Я хочу протиснуться через него. Но без веры не получается. По образованию — я естественник, физика и математика составляют основу моего мировоззрения.
     Я приведу интересный пример.
     Все мы знаем, что состоим из атомов и пустоты, и пустоты в нас в миллион раз больше по объёму, чем вещества. То же самое и в том дереве на краю поляны, с которого начинается непролазная чаща. Но если я разбегусь и попробую прыгнуть сквозь него, то у меня это вряд ли получится. Скорее я разобью себе нос. И сколько бы раз я потом не повторил это, результат всегда будет одним и тем же.
     Но если мы перенесёмся в космос и возьмём Туманность Андромеды, которая скоро протаранит наш Млечный Путь, то она пройдёт сквозь нас, как сквозь масло.  При этом ни одна звезда и ни одна планета не столкнутся друг с другом, хотя пустота галактик и пустота внутри нас примерно одинаковы. Моя — даже более пуста, ведь в масштабе Солнечной системы электроны отстоят от ядра дальше, чем планеты от Солнца.
       «К чему ты клонишь»? – Сергей перебрался с полотенца на песок и, глядя на меня, улыбнулся кончиками губ. Глаза его были серьёзны.
      «К тому, что мне, конечно, близка теория или гипотеза переселения душ и то, что с моим личным уходом ничего не заканчивается, а может только начинается.  Но, если положить на одну чашу весов кусочек оставшейся мне жизни, а на другую поставить крест, на котором меня распнут через час, чтобы я поскорее переместился по колесу сансары, то я с радостью, с дрожью, с вожделением, не задумываясь, выберу оставшийся мне кусочек. И буду молить Бога, что хватило ума так поступить.
     Я понимаю, в бесконечной Вселенной, в нескончаемой череде событий, всё произошедшее неизбежно. Но интуитивно я чувствую, в предыдущих, равно как и будущих воплощениях меня нет. Есть только я теперешний, и я не знаю, зачем я здесь.  Может я помогаю Вселенной всмотреться с самоё себя? Помогаю увидеть ей её красоту за один лишь миг моей жизни? Потом меня снова не станет, и уже навсегда.
      Во всех религиях мира есть загробная жизнь, никто не хочет уходить в пустое ничто.  В восточных учениях проще, там мы перемещаемся по колесу сансары, и нас всегда ждут новые воплощения. Мне хотелось бы верить в это. Пусть я буду снова, кошкой или тигром — всё равно кем. Я не против этого, лишь бы быть. Но я придумал мысленный эксперимент, который ставит под сомнение этот факт.                   
      Допустим, я улетел на ракете к звезде Тау Кита и там поселился на одной из планет, аналогичной нашей  Земле».
      «Ты попал в точку, — усмехнулся Сергей, — есть там такая, но на ней живут не люди».
      «Я к этому и клоню, — продолжил я, — вместо людей там обитали огромные добродушные пауки. Я поселился среди них и остался там жить. Они оказались лучше людей, — я усмехнулся невесело, — поэтому жил я среди них долго и счастливо и ни разу не пожалел об этом. Проживши сто лет, я умер.
     И вот вопрос: в следующей жизни, где я воплощусь и в кого?
     В созвездии Тау Кита в паука или на земле в человека? Может ли моя бессмертная душа транспортироваться по Вселенной, как коробка с апельсинами?
      Конечно, всё может быть, и может быть многое зависит от того, о чём я подумаю в последний момент…… но, кажется  мне, всё гораздо проще. Никаких предыдущих и последующих жизней нет, есть только выигрышный билет. Все живущие на Земле его получили. Правда, не все понимают ценность его, а потому распоряжаются выигрышем не должным образом. Поступаю также и я, хотя теперь понимаю, времени у меня остаётся всё меньше.
      Я и изотерикой  увлёкся не из-за того, что поверил в неё, а из-за страха перед оставшимся мне куском жизни. Да, я не боюсь ни людского суда, ни Божьего, но от себя не убежишь, не скроешься, перед самим собой придётся отчитаться… Хотя… Если честно, я уже устал перемещать своё тело с места на место. Я знаю, в этой жизни я неудачник».
      «Ты сумбурно всё объясняешь — вздохнул Сергей, -  но я тебя понимаю и могу заверить, ты не неудачник, раз встретил меня. Может, даже я нарочно выписал тебя на Таити, а не кого-то ещё. Ты умеешь общаться с людьми. Вот уже и Элен от тебя без ума… Ты иногда можешь многое, но пока не знаешь об этом…. Но всё же преодолевать ты умеешь, а это для тебя в данный момент самое главное».
      Сергей прочертил пяткой по песку полукруг и задумался.
      Я молча смотрел на него.
      «Продолжай, если есть что продолжать», — попросил он.
      «Не знаю, наверное, есть. Какие-то проблески бывают у меня. Полыхнёт что-то в мозгу и оставит новую мысль. И будто не отсюда она  -  а из иных миров… или нет, из нашей Вселенной, но мысль эта только моя…. Так сладко тогда становится. Так радостно стучит сердце. А отчего – не  пойму.
      Порой я чувствую запах. Он дразнит меня. Так вероятно пахнет самка для своего избранника во время любовных игр. И тогда появляется жажда жизни, непреодолимая – до судорог, до слёз. Кажется мне, ещё мгновение, и я пойму, зачем существую. Тяжесть бытия тогда спадает, и моё сознание проносится по пространству-времени, едва соприкасаясь, словно конькобежец, летящий по скользкому льду… всё ускоряясь и ускоряясь….».
       Я вздохнул и  дрогнувшим голосом  продолжил:
       «Иногда, мне кажется, вся эта красота и гармония вокруг, — я развёл руками, — только они и существуют. Я здесь лишний. И от этого горечь в душе… Греют меня только мои мысли, которые я выуживаю у Вселенной.  Они не дают полной безысходности овладеть мной. Чтобы примириться с действительностью, я переношу их  на бумагу. Мне хочется показать красоту мира, но почему-то  выходят одни философские бредни, красоты и притягательности в них нет».
      Я замолк и с надеждой посмотрел на Серёжу.
      «И не будет, — сказал он серьёзно, — пока ты не сможешь ударить за доску,  как в твоём каратэ. Ты чувствуешь, что способен на многое, но не знаешь на что. Ты вылавливаешь свои мысли во Вселенной, но в тоже время косишься по сторонам, прислушиваешься к «великим» и завидуешь удачливой посредственности. Тебе по-прежнему нужны авторитеты, как убогому костыли. Выброси всё это в утиль и, разбежавшись, взлети как птица. Время пришло, ты должен поверить в себя безгранично».      
     «Что же должен я сделать такое, чтобы полететь как птица»? – Я вскочил на ноги и ненароком осыпал Сергея песком. Глаза мои блестели, кровь прилила к вискам, а блуждающий взор был устремлён к небу.
     «Я что-то должен написать….особенное»?
     «Написать жизнь нельзя, — Сергей протянул мне руку, опёрся на мою и тоже встал, — её надо прожить. И она должна быть наполнена событиями – яркими, красочными, запоминающимися, чтобы потом ты ни о чём не жалел.
       Ты должен уметь быть счастливым и сам дарить счастье. Но чтобы подарить что-то, надо это иметь в избытке. Несчастный ничего подарить не может. Его самого следует пожалеть…     
      Путешествие первое ждёт тебя, — прибавил он и махнул рукой куда-то вверх, –  там, на вершине. Скоро ты поверишь в реальность такого, о чём не можешь даже представить. Тогда ты не только протиснешься через это дерево, но как нейтрино, пронзишь весь Земной шар, никого и ничего не задев при этом»…..                                                                                                                                ……Через полчаса мы возвращались по той же тропинке наверх. После разговора я был возбуждён и не мог прийти в себя. Я ожидал чего-то необыкновенного прямо сейчас.  Чтобы отвлечься, я попытался думать об Элен и о предстоящем вечере, вернее, о ночи, но у меня не  получалось. И подъём  почему-то сейчас казался круче, чем утренний спуск, хотя всегда бывает как раз наоборот, спускаться всегда труднее. Может оттого, что я устал, умствуя на песке, теперь мне приходилось хвататься за кусты, чтобы не упасть. Ведь я боюсь высоты…
      В своё время я мечтал прыгнуть с парашютом, чтобы побороть этот страх и подготовку для этого прошёл в аэроклубе. Я тогда учился на третьем курсе института. Но…не сложилось. Один раз самолёт был не исправен,  другой – нелётная погода, а третий и, как говорится, последний – я не поехал сам. Решил не испытывать судьбу и укатил на летнюю практику к Рижскому взморью.
       Но вот и вершина. Можно оглянуться.
       «У-у-ф-ф, какая высота», — произнёс я, глядя на полоску горизонта, где небо почти сливалось с океаном.
       «Может, махнёшь прямо сейчас в своё первое путешествие, — спросил Сергей, и по его тону я не понял, шутит он или говорит серьёзно, — отсюда удобно. Разбежишься, только на цветы мои не наступи, и вперёд. Это будет первым этапом в твоём посвящении».
        Он подвёл меня к краю обрыва и неожиданно резко толкнул. Я еле успел ухватиться за торчащий из земли сухой куст, но, прежде чем обидеться на него, сказать слова упрёка, я вдруг почувствовал, что нечто во мне отделилось и продолжило путь самостоятельно. Оно полетело над деревьями, над скалами, а затем над океаном.
        «Я что-то потерял, — спросил я растерянно, — что-то улетело от меня, и теперь я неполный»?
        «Нет, ты не потерял. Ты приобрёл. И по-прежнему ты – это только ты и никто более».
        «Что же тогда от меня отделилось? Душа? Теперь она будет странствовать без меня, а я останусь покинутым»?
        «То не душа, то тоже ты, только более юный и впечатлительный, тот, из твоего далёкого детства, постоянно переживающий и комплексующий.  Тот, улетевший,  должен там многое увидеть, чтобы успокоиться. А здесь остался ты, который здравомыслящий, серьёзный, материально реалистичный. Ты не хуже и не лучше того, который улетел. Вы скоро воссоединитесь с ним в одно неразрывное целое, и этот новый симбиоз – ты и он,  уже не будет больше отчаиваться, не будет страдать по пустякам.  Вдвоём вы будете всё понимать, и всё дальнейшее приобретёт смысл. Ведь ты всегда мечтал видеть во всём смысл. Ты не хотел жить просто так, как амёба или муравей, вот и исполнится то, о чём ты когда-то мечтал. Всё будет не зря».
       Сергей оттащил меня от края обрыва и вытер мне лицо своим полотенцем. Моё по-прежнему висело у меня на шее, оно никуда не делось, и я почему-то держался за него руками. Я посмотрел в сторону дома, оттуда к нам спешила одинокая женская фигура.
       «Твоя, — уверенно произнёс Сергей, и в его голосе послышались нотки зависти, — сейчас будет тебя успокаивать». Я посмотрел на него,  в недоумении, но он в ответ только улыбнулся во все свои тридцать два зуба:
       «Иди, встречай ненаглядную, сегодня она уже от тебя не отстанет», — Сергей одобрительно кивнул, и я понял, что никакой зависти у него нет, и никогда не было и что он искренне рад за меня.
       «Qu’est-ce qui est arrive (кески э тарривэ, что случилось)»? – Спросила взволнованно Элен по-французски и посмотрела на Сергея.
       «Ничего» — ответил он по-русски.
       «Но ведь Пьер чуть не упал, — без  малейших усилий  Элен перешла на русский, — я сама это сейчас видела».
       «Чуть не считается, — бодро сказал я и поцеловал её в щёку, — успокойся, всё хорошо….    
…… Кажется, вчерашняя ночь мне не привиделась, — подумал я и взял её под руку. Элен приняла это как должное, и мы втроём направились к дому. Сергей  пошёл сзади.
        «Надин где»? — спросил я, чтобы начать разговор. На самом деле, где она,  мне было всё равно.
        «В столовой. Из остатков вчерашнего ужина пытается соорудить нам обед. Мы в Папеэте ещё фруктов купили, я для тебя самые лучшие выбирала…. Что там сейчас у обрыва произошло? – Элен оглянулась на шедшего сзади Сергея, — я так испугалась за тебя. Он опять придумал что-нибудь сумасбродное. Ты его не слушай и не участвуй в его экспериментах. Он вообще странный, всё у него слишком хорошо получается. Приехал сюда полгода назад, непонятно чем занят, а  дом у него смотри какой. Надин им восхищается, а я нет».
        «Сергей нормальный парень, — успокоил я её, -  и сегодня ты слишком много говоришь. Вчера я за тобой этого не замечал ».
        «То было вчера. Сегодня будет по-другому. И, кстати, тебе понравилось, как было вчера»? – Элен остановилась и посмотрела на меня.
        Я улыбнулся.
        «Сама знаешь,  можно не спрашивать», — я крепче сжал её руку, и мы продолжили путь. Сергей шествовал уже впереди, где-то он нас незаметно обогнал.
        Возле дома мы остановились.
        «Мне что-то не хочется внутрь, погуляем ещё», — попросила Элен.
        «А Сергей»?
        « Сейчас решим……  Серж, — крикнула она ему вдогонку и, запнувшись на секунду, на каком языке продолжать, прибавила по-русски, — мы с Пьером погуляем ещё».
         «Ладно, — отозвался Сергей, — но через час я вас жду. Надин волноваться будет».
         «Или психовать, — произнесла тихо Элен, — она любит ему сцены устраивать. Ещё на Райатеа при папа это делала».
         «Я думал, вы близкие подруги…. и, знаешь, мне Пьер как-то не очень, если мы говорим по-русски, то пусть я буду Пётр».
         «Или Петя, — засмеялась Элен, — а давай, Петя, наперегонки вокруг дома, кто быстрей»?  В её глазах заблестели зелёные огоньки.
         «Настоящая кошка, — подумал я, — гуляет сама по себе».
 Я посмотрел на её ладно скроенную фигуру, на высокую грудь, налитые плечи и вспомнил, как Слай соревновался с Мадонной на тренажёрах и чуть не проиграл. Конечно, я не слабак и до сих пор занимаюсь три раза в неделю, но ведь я вдвое старше её.
       «На старт, — закричала Элен, — марш»!
 Раздумывать было некогда, и я рванул со всех ног. Я помчался вокруг дома, не разбирая пути. Я перескакивал  через пригорки, впадины и высокую траву. С тыльной стороны дома росли непролазные кусты, я проскочил через них как лось, даже не оцараповшись,  потом миновал ещё пару пригорков и  впадин, и, наконец,  был на месте старта. Элен мне пришлось ждать долго. Она, смеющаяся и довольная, появилась из-за угла дома. В её волосах застряли несколько сухих листиков, вероятно, она тоже продиралась сквозь кусты.
       « Ты молодец, Петя, — радостно возвестила она, — я теперь буду знать, на что ты способен».
Потом мы бродили с ней по лесу, и я собирал землянику. Никогда бы не подумал, что на Таити растёт эта ягода. Я насобирал полную горсть и кормил ею Элен  с ладони. Она ела и весело на меня поглядывала. Последняя порция едва поместилась ей в рот.  Оставшиеся на ладони несколько раздавленных ягодок она тщательно слизала языком.
      «У меня нежный язычок, — сказала она, с трудом прожёвывая алую массу, — и длинный».
Элен высунула его изо рта и попыталась достать им до кончика носа.
      «Не получается, — вздохнула она, — говорят, что этого нельзя сделать».
Я подошёл и поцеловал её в губы.  В ответ она прижалась ко мне и попыталась впихнуть языком остатки ягод мне в рот.
      «Не противно? — Спросила она, — или наоборот, тебе нравится моё естество»?
      «Всё-то ты знаешь, моя кошечка, — я перешёл на шутливый тон, — la chatte (ля шатт), шатик. Маленький шатик умеет царапаться»? — спросил я.
      «Ещё как, — ответила серьёзно Элен, — и не такая уж я маленькая».



                                   Глава II  Вечер второго дня.

         Вечером после ужина, я помогал Надин мыть посуду. На кухне мы остались вдвоём, Сергей ушёл пораньше поковыряться с телескопом, а  Элен следом за ним, сказав, что ей нужно позаниматься.
       «Курсовой  по менеджменту не готов, — сообщила она, — а защита его на следующей неделе».
       Я проводил её взглядом и стал загружать грязную посуду в посудомойку. Надин ставила туда чашки, фужеры, и всевозможных видов стаканы. Мне даже показалось, что среди них промелькнула парочка гранёных. Не поместившиеся большие тарелки и блюда мы складывали в раковину. Надин при этом, не переставая,  что-то говорила по-французски. Слышались вперемешку имена Сергея и Элен. Присоединился к разговору и я:
        «Je voudrai vous aider laver la vaisselle (жё вудрэ ву зэдэ лявэ ля вэссэль), я хотел бы помочь вам вымыть посуду», — произнёс я, старательно выговаривая французские слова и грассируя больше  нужного. Как ни странно, Надин меня поняла и отнеслась благосклонно к предложенной помощи. Надо сказать, что я никогда не считал работу на кухне чем-то постыдным для мужчины. Я люблю мыть посуду, особенно в женской компании, и умею чистить картошку.  Её я всегда  чищу лучше всех и быстрее всех, и это мне не в тягость.
       «Il faut dir faire la vaisselle, mais laver le linge, laver le sol et se laver les mains (иль фо дир фэр ля вэссэль, мэ лявэ лё линь, лявэ лё соль э сё лявэ ле манн), нужно говорить делать посуду, но стирают бельё, моют пол и моются руки».
       «Merci, — поблагодарил я, — теперь я буду знать, как по-французски мыть посуду, а также руки и пол».
       Надин подала мне полотенце, большое махровое, себе взяла поменьше, и мы насухо всё протёрли.  Затем поставили чистую посуду на место. Больше делать было нечего, но уходить не хотелось, меня задело столь быстрое исчезновение Элен.
       «Пусть подождёт, — подумал я, — а я пока поболтаю с Надин на   французском.  Когда-то ж надо совершенствоваться».
«Je regrette, mais je dois partir (жё рёгрэтт, мэ жё доа партир, к сожалению, я должен идти)», — сказал я и понял, что этой фразой сократил своё дальнейшее пребывание на кухне до минимума. Чтобы восстановить «статус-кво» нужен словарь, а он у меня в сумке, которая в спальне. Там же, надеюсь, сейчас и Элен, для общения с которой, словарь не потребуется.
      «Vous allez me manquer (ву залле мё манкеэ, я буду скучать), — Надин пожала мне руку и, мило улыбнувшись, прибавила, — vous parlez francais bien (ву парле франсэ бьен, вы хорошо говорите по-французски)».
       «Au revoir (о рэвоар, до свидания)», — сказал я.
       «A demain (а дёман, до завтра)», — ответила Надин и поцеловала меня в щёку. А тогда за столом этого не сделала.
       «Прогресс», — подумал я и с этой приятной мыслью ушёл. Надин осталась на кухне одна. Выйдя в холл, я увидел, что Сергей всё ещё копается с телескопом.  Я окликнул его.
       «Поднимайся, — помахал он мне, — поговорим, если есть время».
       «Зря я его окликнул», — чертыхнулся я и, нехотя, поднялся по ступенькам.  
       «В общем, на счёт времени  у меня не очень, — начал я невразумительно, — я просто шёл мимо».
       «Мимо куда? –  спросил Сергей  и посмотрел на меня, — спальня в другой стороне, но я понимаю, волнуешься и горишь желанием.  Не бойся, Элен никуда от тебя не сбежит, вокруг лес, да и не хочет она этого сама. Ты ей нравишься, если не больше….  
       Через пару дней, вот подстрою его, — прибавил он задумчиво и постучал костяшкой пальца по металлической трубе, — посидим тогда тут вечерок, посмотрим на южное небо, а может, и ночь проведём. Не надоедают только эти звёзды, — Сергей показал рукой вверх, — а те, — он неопределённо кивнул, — вместо них легко зажигаются новые».
Потом поглядел на меня и расплылся в улыбке.
     «Ладно, иди, тебя ждут».
     Элен  ещё не спала, она сидела на стуле и что-то писала карандашом в блокноте. Завидев меня, она прервала занятие и спрятала всё  в сумочку. Кровать была перестелена, вчерашние белые простыни уступили место тёмно-синим. На этот раз раздевание было неспешным.  Никто не торопился, наоборот, после каждой снятой вещи следовала пауза с разглядыванием друг друга. Не знаю как она, а я был доволен увиденным. Когда мы опять остались без ничего, я инстинктивно втянул живот. Элен тоже.
       «Хочет понравиться», — подумал я и снова, не выдержав, первым юркнул под одеяло. Элен спешить не стала, она демонстративно медленно села на кровать, выгнула спину и достала из сумочки зеркальце. Потом расправила плечи  и стала производить на лице какие-то манипуляции. Чувствовалась продуманность в каждом  её движении. Я сперва подумал, что она стирает макияж, но нет, она там что-то ещё прибавляла.
       Мне всегда казалось, что косметические процедуры только ухудшают внешний вид женщины, по крайней мере, до определённого возраста. Чего они хотят добиться этим -  скрыть изъяны? Но мы, мужчины, и так их не видим без всякой шпаклёвки. Зато первое, что всегда неприятно бросается в глаза – это крем в полпальца толщиной.
       Закончив с лицом, Элен достала расчёску и стала не спеша  причёсываться. При этом она повернулась ко мне так, чтобы я видел все её прелести. Особенно грудь – её высоту или величину, не знаю, как правильно выразиться. Этот атрибут женского тела всегда притягателен для нас, и размер, чтобы там ни говорили, имеет значение.
       Она сидела спокойная, уверенная, с поднятой грудью и  задранным  носом, совершенно меня не стесняясь. Стеснялся почему-то я. Я всё время отводил взгляд в сторону, но  потом автоматически возвращал его обратно. Элен проводила расчёской по волосам, и от этих движений грудь её чуть-чуть колыхалась, а у меня перехватывало дух. Она видела это боковым зрением и  понимала, что я полностью в её власти.
     Женщина не ближе к природе, чем мы, она сама природа и есть. Нам не выиграть соревновательного процесса с ними, да и не надо. Надо всего лишь любить их… Вот и всё.
        Но у влюбчивых слабый характер, и жизненных сил маловато….
        И если ты из таких, это плохо. Считай,  не повезло. Так называемых: — хороших, добрых, покладистых, не жадных –  женщины выбирают только по ошибке и потом, спохватившись, бросают их при первой же возможности. Без сожаления. Им по душе другие – настоящие, знающие себе цену: жёсткие, если не сказать жестокие, пробивные и удачливые. Такие сами всегда бросают первыми. Сознательно нас выбирают со второго или с третьего раза, когда за плечами дети, которых надо растить, и куча  любовных историй, в основном неудачных. Тогда они принимают нашу любовь  вместе с нашей слабостью, и научаются их терпеть.
       «Нравится», — спросила она, перехватив мой взгляд и ещё больше выгнув спину.   
       «Ложись уже быстрей», — хотел сказать я, но  удержался. Второй день знакомства  — ещё не повод, чтобы быть уверенным в себе наверняка.
Наконец она уложила всё в сумочку и погасила свет.  На сей раз, ожидание не показалось мне долгим.
       «Иди ко мне, Алёнушка», — скал я тихо.
       «Как ты меня назвал, — голос её дрогнул, — как в русской сказке? Ко мне ещё никто так не обращался, даже дома. А я всегда мечтала быть Алёнушкой, прекрасной и любимой».
       «Тебе будет также хорошо, как и вчера», — спросил я как бы между прочим, когда её лицо оказалось рядом, и жаркое дыхание обдало мне щёку.
       «Не-е-т, — зашептала она, и дрожь желания пробежала по её телу, — сегодня мне будет лучше и дольше, и ты знаешь об этом. А я знаю, почему ты спрашиваешь — ты заводишься от этого. Ты хитренький, но мне нравится, что ты спрашиваешь, заранее зная ответ. Это меня тоже заводит. Я тебе потом как-нибудь расскажу, что меня возбуждает больше всего».


                                    Глава IV  Эклектика.
                                                    «Кто не перебесится, того
                                                    добродетель ненадёжна».
                                                   Николай Полевой 1838год.


       Прошла неделя, huit jour (уит жур восемь дней), как говорят французы, и калейдоскоп событий завертелся на полную катушку. Перед глазами замелькали живые цветы, распустившиеся на дне Голубой Лагуны, они не умерли, их оживили рыбы, которые тоже любят сладкое. Парящий в небе молодой и статный Пётр Сергеевич, отмахиваясь от надоедливых насекомых (они теперь будут такими всегда), норовил спикировать на Каменного Истукана.  Умные котейки разбежались по побережью и искали мышей. Мышей нигде не было, и котики жалобно мяукали, обращаясь к едва прочерченной в воздухе хозяйке. Я тоже принимал участие во всех этих событиях, я был там, там и там одновременно, и со мной незримо всегда присутствовала Элен.  Я уже не мог отличить, где явь, где сон.  Очнувшись среди ночи и глядя на неё, спящую, я понимал,  вот она, моя любовь,  реальная и  живая. Я трогал её волосы, смотрел на равномерно вздымавшуюся грудь и слушал её  дыхание. «С-с-с-с….с-с-с», — вырывалось из её груди, и эта  музыка грёз полная любви и нежности окутывала меня  и уносила к звёздам. Утром я не всегда обнаруживал её рядом, она рано уходила на занятия, и тогда мне казалось, что всё происшедшее — всего лишь сон, приятный красочный необыкновенный. Но Сергей в этом сне был реален, Надин тоже, она кормила нас вкусным ужином, а я помогал ей мыть посуду. Я теперь знал, как правильно будет по-французски – мыть посуду.
        Дальше, дни сплелись между собой и стали следовать не по порядку. Не один за другим, как положено, а вперемешку. И стали они необычными — однообразно-разнообразными. Это странно звучит, но воспринимал я всё именно так. Однообразными были погода и природа, дни стояли тёплые, и океан не штормило. Зато штормило меня. Чувства и впечатления, накрывшие  меня  с головой, были неописуемы.
       Я словно окунулся в юность, но не в ту, которая у меня была и которая давно прошла – Бог с ней, а в другую – из красочных снов. Она выпадает раз в жизни.  Мне она выпала в мои пятьдесят.
       Однажды я проснулся рано, Элен ещё спала.  Я посмотрел с умилением на её припухлую щёку, которую она отлежала за ночь, на розовые полоски — вмятины на ней, замысловато разрисованные  смятой подушкой, и мне захотелось плакать от счастья. Я аккуратно вытащил руку из-под её головы, которой не смел  пошевелить всю ночь и побежал к океану. Неужели это всё реально и происходит со мной….
         Я дышал полной грудью,  перепрыгивал через кусты и  кричал в небо заветные слова.
        «Я люблю тебя Мир, — кричал я громко, и небо вторило мне, -  люблю Алёнушку, мою русскую красавицу, я люблю тебя грозный океан, люблю Солнце и я…  я теперь не стесняюсь».
       И это было правдой, отныне мы спали с Алёнкой крепко обнявшись, без ничего, как это и должно быть у влюблённых, как об этом я всегда грезил в ранней юности, и как потом этого не случилось в реальности. Что ж, я не против того, что это происходит сейчас, в ранней зрелости. Назовём мой теперешний возраст так.
       Потом я прыгал в воду с обрыва и старался донырнуть до дна.
 Там, на дне, я цеплялся за зелёный коралл и долго сидел на нём, размышляя.
       Я был счастлив.
       Любовь женщины примиряет мужчину с самим собой, и тогда он становится сильным.
       Я стал сильным, как никогда и…. и красивым. Внешне красивым, притягательным, чего со мною раньше никогда не было.
       В один из дней, когда я уже потерял им счёт,  мы сидели с ней на берегу океана. Был шторм, громадные волны  катили к берегу и разбивались у наших ног.  
      «Мне всё в тебе нравится, — говорила она и целовала мои руки, — нравится, как ты ешь: азартно так и очень вкусно. Смеёшься всегда от души. Я любуюсь, глядя на тебя. Когда ты рядом, и я вдыхаю твой запах,  это сводит меня с ума. Я так счастлива в эти минуты….».
     «От меня пахнет лошадью, — говорил я, — это невкусно и вряд ли может понравиться».
      «Глупый, тебе не понять женской сути — смеялась она, — ты весь – необыкновенный».
     «Из необыкновенного у нас — это твоя грудь, — говорил я и, желая уточнить, спрашивал, — это всё твоё, натуральное»?
      «Да, моё. У нас на Таити силикон не в моде. Местные женщины  маохи могут ходить по пляжу топлес, но скорее для экзотики, для завлечения туристов. Моя мама никогда так не делала, она скромная, целомудренная, да и местные француженки, хотя и считаются эмансипированными, ходят в купальниках.
      А я, когда была  юной, была эпатажной. Когда мне исполнилось пятнадцать, и грудь поднялась выше носа  и в прямом и переносном смысле, я  ходила по пляжу топлес. Правда, делала это всегда в сопровождении мамы, она никогда мне ничего не запрещала.  Эффект от моих прогулок был потрясающим. Представляешь, иду я такая, бледнолицая нимфетка с голой грудью, и у всех мужиков головы не просто поворачиваются в мою сторону, а вертятся на все триста шестьдесят. Глаза блестят, слюна течёт, а я балдею. Меня тогда мой одноклассник сфотографировал на камнях. Хочешь, покажу»?
      Она достала из сумочки небольшую фотку и дала её мне. Без очков вблизи я уже не могу разглядеть что-либо чётко, но довольное лицо юной дивы я разглядел  вполне.
    «Сейчас я уже не такая, — вздохнула Элен и показала глазами на свою грудь, – это не должны видеть все. И принадлежать она должна одному. На сегодняшний день — это ты».
    «А на завтрашний»? — Хотел спросить я, но не стал, прекрасно сознавая, что будет на завтрашний день. Фотографию юной Элен я оставил себе и положил её сверху на фотку песчаной  косы острова Факарава.                
    Неожиданно (или ожиданно), между нами начали происходить первые ссоры.
      «Сколько лет твоей жене»? – как-то спросила она.
      «Пятьдесят, как и мне, — ответил я, — мы одногодки, познакомились ещё в институте».
      «Разве можно любить пятидесятилетнюю женщину, — задумчиво произнесла Элен, — не обманывай себя. У вас любви давно нет. Просто привычка».
        «Откуда тебе знать», — спросил я.
        «Я моложе её, красивее, и я принесу тебе счастье», — Элен посмотрела на меня с вызовом.
      «Не надо мне ничего приносить, у меня уже всё есть. И я не хочу обсуждать мою жену с тобой».
      «Хорошо, не буду, — сказала она, и вдруг прильнула ко мне. -
      -Я только твоя, — зашептала она взволнованно, — неужели  ты не видишь. А ты меня делишь с другой.  Мне это больно».
       Я посмотрел на её красивое лицо, на котором появилась гримаска недовольства, и мне захотелось её уколоть.
      «У нас странная любовь, — сказал я, — мимолётная, — её вообще трудно назвать этим словом. Она в основном протекает у нас в постели. Это только в английской транскрипции любить и заниматься любовью звучит одинаково. На самом деле это разные вещи».
      «Мимолётной любви не бывает, — тихо сказала Элен, — бывает просто любовь. И даже если она приходит к тебе на один час, ты уже избранный. А ведь я выбрала тебя из многих и не на час».
      «Это всё слова, — резко бросил я, — и….», — и замолчал. Я хотел добавить, что всё проходит, и такая любовь тоже…. Но это был бы уже не я.  Это  царь Соломон, у которого было триста жён и семьсот наложниц, и уже одним этим он был мне неприятен. Мне никогда не нравилось его спокойное «всё проходит», наоборот, раздражало. Мне хотелось всегда всё повторить, и этот разговор с Элен тоже.  Я бы  тогда нашёл нужные слова, и мы бы не дулись друг на друга. 
      Но ссоры заканчивались, и мы мирились. Жизнь потихоньку входила в свою  колею. От обыденности трудно укрыться, она берёт своё, сколь бы ни были сильны первоначальные чувства.          
      Однажды мы возвращались вдвоём с Сергеем с купания. Элен и Надин ещё не вернулись из университета, и мы были предоставлены сами себе. Иногда это нужно мужчинам, отдохнуть от женского внимания, даже самого приятного. Мужчина-марсианин  всегда оказывается ближе к мужчине-землянину и лучше  его понимает,  чем самая проницательная земная женщина.  Настроение у нас было приподнятым, мы поднимались на гору и приятно беседовали. Я рассказывал ему о своей первой любви. Сергей с удовольствием слушал и улыбался.
       «Элен чем-то похожа на неё», — говорил я, пытаясь припомнить черты лица той, которая отравила мне школьные годы.
       «Все наши последующие женщины чем-то похожи на предыдущих, — поддержал он меня, — только любим  мы их меньше. Не хватает сил.  Чаша любви не бездонна».
        «Ну не скажи, — не соглашался я, — у меня всегда следующая любовь была круче предыдущей».
         «И грабли у тебя всегда были новые, на которые ты наступал, — подколол он меня, — непронумерованные. Они тебя по лбу, а тебе нипочём. Значит для тебя это нужно».
         «Может быть, — ответил я, — может даже, я на них наступаю умышленно».
         «Не совсем, — не соглашался Сергей, — но ты сделаешь это ещё раз, тебе придётся ещё раз влюбиться».
         «Что ты имеешь в виду, — спросил я, заинтригованный, — у Элен, кроме Надин, ещё есть подруга, и я влюблюсь в неё»?
          «Бери выше, — ответил он, — ты влюбишься в  инопланетянку.  Она будет с тобой одной крови, но это произойдёт не здесь. Посмотри сюда».
         Мы уже поднялись на гору и подошли к тому месту у обрыва, откуда Сергей отправил меня в первое путешествие. Я посмотрел вниз, и под ложечкой у меня засосало:
      «Это отсюда я  прыгнул в прошлый раз….или ты меня толкнул»? — Я взглянул на него недоверчиво.
      «Нет, ты сделал это сам…и заметь, в конечном счёте, всё получилось, как надо…».
      «А если я сейчас разбегусь и сигану туда, то снова всё повторится»?
      «Да… но будет другое. И, скорее всего, такое, о чём даже не подозреваю я. Попробуй, разбегись, только глаза закрой. Если снова не побоишься, то какая-нибудь из твоих жизней придёт к тебе снова».
      Я не стал долго раздумывать, разбежался, закрыл глаза и прыгнул, но не утерпел и тут же открыл их. От того, что я увидел, у меня захватило дух.
      «У-у-у-ф-ф», — закричал я во весь голос.

                                  Глава V Путешествие второе
                                                   Пауки тоже люди…

       «У-у-у-ф-ф, — закричал я во весь голос, и эхо со всех сторон вторило мне, -  у-у-у-ф-ф».
Я вскинул переднюю боковую руку и выпустил мощный заряд липкой массы в макушку высокого редра. Послышался шлепок, и тугая прочная нить завибрировала между мною и деревом.
      «Вперёд», — закричал я в порыве первобытной радости и, оттолкнувшись от поверхности Юлины, полетел ввысь, расправив все четыре задние конечности. Нить быстро всасывалась в переднюю боковую руку (я правша), и густой плотный воздух, разрезаемый моим телом, стал издавать приятную мелодию. Она была  похожа на ту, которую исполнял на вечеринках мой дед, вождь гордого племени челлеев. Пролетев над дорогой и сделав кульбит в воздухе, я оказался у самой верхушки, крепко обхватил её задними боковыми ногами и выстрелил липкой паутиной в следующее дерево.  Это был одинокий могучий редр с раздвоенной макушкой,  примостившийся на краю скалы.  До него метров четыреста. Но я знаю, что не промахнусь.
       Си-си-си, засвистела лента, и тут же я услышал увесистый шлепок. Я как всегда точен. Распластав тело и вытянув все конечности, я ринулся в свободный полёт.
       И вот я на вершине. Здесь хорошо и отсюда видно всё как на ладони. В недавнем прошлом мои предки были отличными охотниками. Но сейчас мы больше не убиваем, мы насыщаем наши тела целебными травами и цветами – бутонами.
       «У-у-у-р-р», — издаю я победный клич нашего племени.
Но эхо уже не вторит мне. Я высоко. Слишком высоко. Над всеми.
Правда сейчас летают и повыше. На механических колесницах. И по юлине ездят в самодвижущих колясках, и кресла всякие удобные  придумали для отдыха. Летать, как летали наши предки и, как по-прежнему это делаю я, считается теперь зазорным, не престижным. Не восхищается никто свободным полётом без механических устройств.
      Я покрепче закрепляюсь на толстом суку, боковыми ногами обхватываю ствол, а прямые — свешиваю вниз.  Ими я буду болтать просто так,  для удовольствия. Липкую массу вбираю всю без остатка в боковую правую руку. Делаю это аккуратно, потому что острые секиры  выступающие на обоих запястьях и ещё недавно служившие мне для победных схваток в турнирах могут, ненароком, повредить паутину, и тогда придётся вырабатывать новую.
      Я подпираю передними прямыми руками подбородок и задумываюсь…
      Мне скоро двадцать юлианских лет. Все вокруг имеют своё гнездо, по нескольку подружек и по целой куче детишек, маленьких прелестных челлейчиков, все ездят на колесницах и по юлине и по воздуху. Никто не перемещается дедовским способом, как это делаю я -  последний из могикан. Зачем я это делаю? Назло другим?  Или мне не нравятся перемены на моей планете, которые произошли совсем недавно?  
       Но их устроили мы, челлеи. Мы будто сошли с ума, увлёкшись механическими удовольствиями. А ведь совсем недавно всё было не так. Я ещё помню рассказы моего деда, последнего правителя гордых челлеев, о великих идеях нашего народа и бесстрашных подвигах, совершаемых мужчинами нашего племени  во имя этих идей. Он успел поведать мне, как его отец, Главный Вождь всех юлианцев, мог мысленно перемещаться в пространстве, а паутину употреблял только для страховки. Он хотел научить этому моего деда, но не успел. Дед не должным образом отнёсся к учёбе. Уже тогда бациллы новомодных веяний, под названием прогресс, стали овладевать умами. Стало модно летать и ездить в механических колесницах, сидеть в пищеприёмниках на креслах, болтая прямыми ногами для удовольствия (вот и я завёл эту дурную привычку), и уже никто не может теперь вырабатывать паутины, не говоря уж о том, чтобы попадать ею точно в цель.
       Вчера,  пролетая над самодвижущей коляской и легко обгоняя её, я заметил восхищённые взгляды двух молоденьких дамочек, сидевших в ней.
       Ещё не всё потеряно, обрадовался я и послал им воздушный поцелуй передними прямыми руками, а боковыми изобразил фривольное движение, будто обнимаю их. Но кучер резко дёрнул за рычаги управления, и коляска, изменив направление, умчалась прочь.
       Я предвижу для нашего народа дурное будущее, скоро станет  всё непросто.  Уже сейчас никто не хочет оставаться прежним и вести размеренную природную жизнь. Все хотят нового — весёлого, разгульного, опьяняющего, жаждут телесных удовольствий.  Смогу ли я противостоять этому веянию, заразившему наш народ, найду ли силы выстоять, или стану таким как все.
       Я переменяю позу и перелезаю на другой ствол, повыше. Раздвоенная макушка редра раскачивается на ветру. Ствол, на который я перемещаюсь, начинает скрипеть, не предвещая ничего хорошего.
       Но мне не страшно, я ничего не боюсь в этой жизни. Я рождён гордым челлеем и  живу, как мне начертано судьбой.
       Я прикладываю  прямую руку козырьком к глазам и всматриваюсь вдаль. Из-за лесистых холмов набегают тучки, норовя закрыть белёсое Солнце. Его лучи, пронзая толщу облаков, светятся разноцветными огнями. Это юлианская радуга, предвестник тёплого летнего дождя.
        Я люблю этот мир, он подарил мне жизнь и вместе с ней – ощущение радости. Пусть я ещё не постиг его смысла, но это ничего, не всё потеряно. И какой бы никчемной не казалась мне моя жизнь до сегодняшнего дня, я знаю – всё не напрасно. Я ещё поборюсь…
       Скоро турнир доблести мужчин нашего рода, как раз в день моего двадцатилетия. Я выступлю достойно и с честью постою за идеалы моих предков. Может быть, наконец, найдётся и среди самочек родственная душа, которая меня поймёт. Хотелось бы, чтобы это была Тея. Прекрасная дивная недоступная Тея. Придёт ли она посмотреть на турнир и возьмёт ли с собой призывный букет нераскрытых бутонов, и кому он будет вручён. Пока, кроме взглядов украдкой, она ничем меня не одаривала. А мне уже давно пора передать свою зелёную жидкость по наследству. Она уже давно пропиталась неимоверной жаждой жизни, которой не нужны  подпорки в виде колесниц и мягких кресел. Она насытилась моими генами и жаждет таинства соединения. Мои потомки будут летать выше и дальше всех, а паутиной стрелять точнее, чем это делаю я… Пора,  пора совершить таинство….   
        Да, жизнь изменилась. Кардинально. Особенно круто и непоправимо с изобретением денег, с этим мерилом всего. Кто выдумал сей бред: «деньги – эквивалент всего». Ещё недавно мы довольствовались простой пищей, одинаковой для всех, и состоящей в основном из редровых шишек и целебных трав. Мы пили простую воду из родников, танцевали лихие любовные пляски и летали на паутинах не хуже птиц. Так было всегда, и веками ничто не менялось. Никто не ублажал себя излишествами, не сидел за удобными столами по целым дням, поедая обработанную огнём и кипящей водой пищу, не закрывал своё тело цветными лоскутами, якобы украшая его, а на деле, пряча изъяны, и, главное, не заставлял работать на себя других. Теперь всё не так, все жаждут иметь деньги, потому что с их дьявольской силой можно исполнить любое желание.  Имея деньги, этот подлый эквивалент  всего, можно заставить другого работать, сочинять и петь песни, плясать под твою дудку, приносить еду и уступить тебе на ночь свою даму сердца.
       Мой дед, предводитель челлеев, не знал денег, в те времена их ещё не было, но он и без них обходился. Все и так видели, что он лучше всех, и в этом никто не сомневался.  Дед был красавцем, в боях и турнирах ему не было равных. Его секиры, сверкали как молнии, и разили врагов, даже не прикасаясь к ним. А как он плясал и каким был оратором. Он был по праву вождём нашего племени, самым достойнейшим из всех.  И  это было видно без всяких денег.
  Теперь, любой из рода челлеев, не имея никаких заслуг, но накопивший денег, становился сразу на уровень моего деда, а то и выше. С виду он оставался таким же, серым и убогим, но уже самочки водили вокруг него хоровод, рассчитывая получить в подарок кусок лиловой материи. И самые красивые получали и радовались, не понимая, что по наследству передадут от него всякую дрянь.
      Но не только недалёкие дамочки, теперь и подающие надежды челлеи-юноши стали завидовать и заискивать перед имеющими эквивалент. Они не хотят больше жить как предки и делать всё сами, они жаждут денег, думая, что с их помощью возможно всё. Появилась целая группа денежных воротил, они именуют себя бандирами. Они собираются периодически на свой совет и определяют, кому и сколько иметь эквивалента. И уже неважно, что ты выглядишь хорошо, почитаешь предков, танцуешь лихие пляски и умеешь дарить любовь, если у тебя нет денег, этого подлого эквивалента, то и сам ты теперь никто.
       Отныне главный бандир решает всё, почему он главный – неясно, его не выбирали на собрании равных, выглядит он как урод, с ним мой дед за один стол бы не сел, но теперь этот бандир всем распоряжается и всем приказывает. Вокруг него вьются такие же убогие, но жадные до денег. И это всех устраивает. Всех, но не меня. Слишком простое это мерило – деньги. С их помощью не добудешь: ни счастья, ни удачи, ни радости жизни. Они не разрешили ещё ни одного вопроса, а только сильнее всё запутали.
     Новый вождь, Адум Свинт, учит, что личная корысть не является больше чем-то постыдным, наоборот, она залог благосостояния всех. Может быть, но я сомневаюсь в этой сентенции и положительно не вижу ничего хорошего в корысти, да и в благосостоянии тоже. К чему мы стремимся?   К украшениям лоскутами материи, и прогулкам на самодвижущих повозках? Или к насыщению желудка?  Так юливьи это делают быстрее и лучше нас.
     Наше природное тело и так прекрасно, его не надо ничем закрывать. А полёты на паутине? Разве они не приятней  в стократ трясучки на самодвижущей повозке…
      Где наши чистые идеи, где крепость духа, где великий смысл, который по крупицам собирали и передавали нам наши предки? Посмотрите, как живут и о чём мечтают современные челлеи. Их мозг отупел и скоро он будет у них один на всех, как у юливьинцев в юливьиной куче. Они и называть себя стали по-другому – челлейцами.  Тьфу, противно слышать. Неужели это пример для нас, неужели мы достойны такой позорной участи.
     Нет, не так мы должны жить, не так. Через неделю турнир, к нему я кое-что припас. Только бы Тея пришла…
…. Шумит, гудит переполненная арена. Пять тысяч челлеев пришли посмотреть на ежегодный турнир лучших. Несколько бойцов уже прохаживаются по кругу, поблёскивая секирами. Они желают привлечь к себе внимание элитных дамочек из первых рядов и заполучить от них хотя бы один букет.
     Где же Тея, пришла ли она?
     Я зорко всматриваюсь в ложу для избранных. На прошлых смотринах Тея была признана красивейшей женщиной. Вот она, в самой середине, что-то прячет за спиной. На ней большой красный лоскут, он ей идёт. И хотя он закрывает большую часть её тела,  но всё же не может испортить её красоты.
  Скоро начало.
    Я с большим усилием отвожу от неё взгляд и начинаю рассматривать своих соперников.
     Кто же на моей стороне, кто справа от черты?
     Никого.
     Все сгрудились слева от меня. Что ж, не впервой, я один против всех. Но со мной мои идеалы, я верю в них, и меня не победить.
     Правда что-то мне подсказывает, что сегодня всё будет не так, как всегда.  Всё будет по-настоящему, по-боевому, как в былые века. И чувствую я, кто-то не встанет сегодня с арены.
     Мы выстраиваемся у начальной черты друг против друга, десять против одного. Арена притихла в ожидании необычного боя. Бой будет красивым и скоротечным.
     Рефери сделал отмашку, и я кинулся в атаку первым. Одним ударом я свалил наземь сразу двоих.
     «Я выиграю, — взыграла во мне победная музыка моего деда, — Тея сегодня будет моей».
      Но остальные челлейцы расступились и стали меня окружать. Один, два, и опять десять, все на месте — ни одного поверженного. Я присмотрелся, это уже не челлейцы, из какого роду-племени они? Рожки их выглядят странно, словно искусственные, и переливаются  внутри чем-то красным. Все они злые, взоры их пышут ненавистью.
Это не турнир, это битва. Последняя моя битва. Но я не сдамся, пусть не надеются.
      Я отбиваюсь своими секирами направо и налево. Снопы искр озаряют арену. Зря я их затупил, сейчас бы они пригодились мне в боевом варианте. Но я такой, какой есть. Всегда. Во всех обстоятельствах.
     Я съездил одному по рожкам. Он взвизгнул, и ярость перекосила его лицо. Заднего я пнул прямыми ногами, а третьего схватил боковыми руками и бросил на землю. Трибуны взревели, никто ещё не понял, что здесь всё по-настоящему.
     Боковым зрением я поймал взгляд Теи.
    «Не бойся, — подбадривала она, — всё будет хорошо. Ты победишь. Ты настоящий».
     Я улыбнулся, я рассмеялся в лицо нападавшим на меня убогим челлеям.  Как смеют они причислять себя к нашему великому племени. Я поднял левую боковую руку и почти наугад выстрелил паутиной. Я не левша и с этой руки никогда не стрелял, а потому промахнулся в набегавшего на меня здоровенного челлейца.  Но фортуна была на моей стороне, паутина, вскользь, попала в самого дальнего, самого уродливого челлейца. Он опешил, замер, не смея пошевелиться, а я  прямой правой рукой ухватился за вибрирующую нить и забросил её арканом сразу на пятерых. Они запутались, смешались и повалились наземь.
     «У-у-р-р», — закричал я победным кличем нашего племени и трибуны вторили мне.
     «У-р-у», — засмеялся я и не заметил, как заднему подлому челлейцу кто-то вложил в руки искусственную секиру. Да, есть теперь и такие опасные штуки.
     От первого удара я увернулся, подставив секиру левой боковой руки, но кто-то сбоку саданул меня рожками в подхитиновое подбрюшье, я оглянулся посмотреть кто это, и тут искусственный клинок ударил меня в затылок. Раздался хруст лопнувшего хитина, и белая жидкость моего мозга закипела, запузырилась, вытекая наружу и соприкасаясь с воздухом. Перед глазами у меня  поплыли круги, в ушах раздался гул разгневанных трибун. Я упал на колени и опёрся двумя правыми руками о землю. И тут увидел её, склонившуюся надо мной. У неё не было букета.
      «Красивая, — подумал я, — и этот красный лоскут так идёт ей. Кто-то подарил ей его, и это был не я. Может, уже и букет  получил другой, может всё идёт, как положено, и я зря сражаюсь с ветряными мельницами»?
      «А как же жидкость, — вспомнил я, — ведь я так и не выполнил своего предназначения»
      Тея стояла, по-прежнему склонившись, и её лицо было совсем рядом.  Я слышал её дыхание и видел расширенные от ужаса глаза, но всё равно она была прекрасной. Она ждала от меня последней воли. Я напрягся и выпустил жидкость, но…. не попал ей в лоно, а лишь слегка забрызгал. Всё пролилось в песок.
      «Тея, — закричал я, чувствуя, что всё пропало, и меня теперь не будет в веках, — Тея, любимая….»
      Она что-то шептала в ответ, но слов я уже не слышал. Гул трибун стал слабеть и перешёл в слабый монотонный шум. Голова моя закружилась, как от любовной пляски, окружающие предметы слились в замкнутый продолговатый круг.  Будущее моего народа перестало меня волновать.
     И Тея, она вдруг начала приподниматься над юлиной и таять в воздухе. Её силуэт стал едва прочерчиваемым, через него были видны притихшие трибуны. Она повисела ещё немного над ареной, покачавшись в дуновениях ветерка, и улетела, превратившись в прозрачную фею. Всё пропало. Всё пропало.
 Ужас сдавил мне грудь, и я закричал из последних сил:
     «Те-я-я, не исчезай, Те-я-я-я».



                           
                                     Глава IV  Осколки эклектики.

     «Проснись Пётр…. Пьер, ты кричишь… Петя, проснись, наконец».
     «Те-я-я… А? Что»? – Я просыпаюсь со сдавленным хрипом в груди.
     «Тебе нехорошо? — Элен испуганно смотрит на меня, — что с тобой? Что за Тея»?
     «Какая Тея, — удивляюсь я и трогаю свой затылок, потом начинаю оправдываться, — не бойся, со мной так бывает. Кошмарные  сны для меня не редкость. Что-то привиделось из другой жизни, но не отпечаталось в сознании. Всё уже стёрлось, и кто такая Тея я уже не вспомню никогда».
      «Мне страшно, — сказала Элен тихо, — впервые в жизни. И не за себя, мне страшно за тебя. Сергей что-то затеял, и ты в этом участвуешь. Вот и ночью кричишь…»
      «Не бойся, — я погладил её волосы, — спи моя хорошая, со мной ничего не случится. Ты моя поздняя радость. Так Августин Аврелий  обращался к Богу, когда поверил в Него. Ты мой ангел хранитель. Спи, любовь моя, я не буду кричать. Укройся, я сейчас, я быстро, туда и обратно».
      В холле было тихо и тепло. Я прошёл мимо нужного места и направился к входной двери.
      «Надо проветриться, — решил я, — подышать свежим воздухом и успокоиться».
      Снаружи было прохладно, дул порывистый ветер. Я вдохнул и резко выдохнул, как на тренировке.
     «Ки-и-я», — закричал я в темноту и сделал несколько ударов по воздуху. Эхо не ответило мне, только деревья зашумели сильнее и закачали ветвями.
 Голова  моя закружилась от предчувствия чего-то необыкновенного.
      «А слабо к океану прямо сейчас, — дрожь пробежала по моему телу от этой мысли,  но я уже знал, что исполню задуманное, — я во сне кричу? Беспокоен?.. Ладно, пусть так. Тогда пусть Элен поспит без меня. Это ничего, что я в одних трусах, и на дворе ночь.  Когда я ещё решусь на такое».
      Не раздумывая, я разбежался и прыгнул с крыльца в темноту.  Порыв ветра охладил меня, и я вздрогнул, осознав на мгновение, что делаю что-то опасное. Но уже первобытная ярость проснулась во мне и понесла меня к краю обрыва. Вот и узкая тропинка, она круто уходит вниз в абсолютную черноту. Ноги разъезжаются на скользких камнях,  я хватаюсь за сырые ветки, пытаясь удержать равновесие. В любой момент я могу сорваться и кубарем полететь вниз. Но я не думаю об этом:
      «Вперёд, туда…. туда к океану, — подгоняю я себя, — я хочу понять, что чувствовал Брандо, когда вдыхал этот влажный воздух. Надышусь сегодня и я. Это ничего, что сейчас ночь, я почти голый и весь измазался. Главное, что я не боюсь.  Это не Кощинский двор с его ночными кошмарами и ведьмами. Приезжая на выходные из института, и будучи уже взрослым детиной, ночью я всё равно не мог набраться храбрости и выйти во двор. Ужас кощинского двора, «Страшная месть» Гоголя, «мурашки» по телу, сколько раз я переживал такое и наяву и во сне….
    Но здесь… здесь нет того страха, нет ведьм, здесь где-то бродит душа Брандо.  Сегодня она поможет мне, и я узнаю, зачем оказался здесь и почему меня всегда так тянет к теплу и морю».
      Вот я и внизу и даже не сломал себе ничего. Океан встречает меня грозным шумом, но не злится, он чувствует во мне равного. Он понимает, все мы принадлежим  другому океану, более могущественному, который связывает всех нас незримыми нитями.
    Вот и поляна, где мы умствовали с Сергеем. Теперь надо лечь и раскинуть руки.
      Звёзды. Сегодня они так близко, яркие, разбросанные разноцветными кусками по бездонному небу. Хорошо лежать на песке, раскинув руки, и глядеть в небо.
     Ночь, прохлада, монотонный шум прибоя, и я в одних трусах на влажном песке маленького острова, затерянного в океане… А наша Земля, не точно ли так и она затеряна в океанских глубинах… И этот космос-океан совершенно необъятен…
      Кто согреет нас? Кто даст нам надежду? Кто объяснит нам, что мы здесь не зря…
     Дрожь пробегает по телу.  И на предплечьях, и на спине  выступает гусиная кожа. Но не от холода  и ни от детского страха с жуткими видениями простонародного Вия, не существовавшего на самом деле и перемешанного с моими кошмарными снами, а другого –  реального, земного, с привкусом отчаяния и одиночества.
      Пахнет сыростью, но пахнет вкусно.  Это не запах плесени кощинского подвала, в который я спускался, чтобы набрать к обеду картошки, нет.  Сейчас пахнет  морем. Волны разбились на мириады брызг, ударяясь о прибрежные камни, и превратились в  прозрачный туман. Он обволакивает меня и приятно холодит лицо. На ресницах собирается влага.  И я не пойму – это капли океана, или это уже мои слёзы…. Мне хочется думать о вечном. Я всё ещё живой.
       Когда-то я мечтал пожить в барской усадьбе в России восемнадцатого века, но, наверное, это не моё. Попав впервые в Тайланд, в его влажную духоту, я понял – здесь я жил, у экватора, здесь хочу и остаться. И как на долгие десять лет  оказался в Надыме, не пойму до сих пор….
     Млечный Путь начал тускнеть, туман сгущаться. Надо мной пролетела большая птица и каркнула, как ворона. Затылком я почувствовал холод. Земля остыла. И у экватора бывает не жарко. Главное тепло внутри нас, это тепло души. С ним нигде не пропадёшь.
      Я приподнялся и сел. Песок подо мной стал влажным, почти мокрым. Запал моей эйфории иссяк, пора возвращаться к Элен. Хорошо, когда есть куда возвращаться, и когда тебя ждут. Счастлив тот, кто не расстаётся с этой иллюзией до конца дней.
       Понял ли я Брандо?  Почему он уединился здесь посреди океана? Не знаю. Сдаётся мне,  что он попросту стал  никому не нужен. Так бывает в конце жизни, да и роли ему предлагали не по таланту. А может ещё проще – в старости он разучился ладить с людьми.
      Всё может быть.  Рано или поздно мы расстаёмся с иллюзиями. Иногда узнаём такое, что лучше бы и не знать. Любимая женщина  расскажет вам при расставании, что ваш сын, это не ваш, и что в самых патетических местах, когда она содрогалась от сладострастных конвульсий в ваших объятиях, то представляла не вас…
     Всё так, но пока длится процесс, пока жизнь продолжается, пока бьётся от нетерпения сердце, не надо думать о таких вещах.  Пусть по-прежнему она будет для вас самой необыкновенной женщиной, а вы — её единственным  мужчиной.
     Вот и у меня в памяти остался молодой и красивый Брандо – Стэнли Ковальски, из «Трамвая «Желание», а не старый дон Корлеоне из «Крёстного отца».
     Наверху, не попадая зуб на зуб, я нырнул в душевую. Пошарив в темноте, включил горячую воду. Шум льющейся воды разнесся по всему дому. Я посмотрел вверх, над  куполом появилась розовая дымка. Скоро утро. Я не хотел никого будить, поэтому вздрогнул, когда увидел в проёме дверей женский силуэт.
      «Где ты был, — раздался голос Элен, — я не сплю уже два часа».
 Потом в постели я прижался к ней, но всё равно долго не  мог согреться и унять дрожь. Элен целовала мои руки и пыталась, словно одеялом укрыть меня своим телом. Её грудь и живот были такими горячими, что я понемногу согрелся.
       «Не исчезай, — шептала она, — не делай так больше. Я люблю тебя.  Мне всё в тебе нравится: как ты ходишь, как говоришь, как ты смотришь на меня. Мне даже нравится, как ты молчишь. Ты молчишь не просто так, ты о чём-то думаешь. Но редко обо мне, я это знаю.  Ты думаешь о чём-то важном, но я в это важное не вхожу. Иногда я так хочу тебя, что не могу удержаться. Я вижу тогда в твоих глазах испуг. Ты прости меня за это, прости за то, что я такая, какая есть.  Я не в меру пылкая и страстная, но такая я только с тобой, и в этом твоя заслуга. Я не понимаю, что случилось со мной, ведь ещё совсем недавно я была другой. Прошло несколько дней с тех пор, как мы вместе, а я уже не могу без тебя.
       Когда тебя нет, и я сплю одна в родительском доме, со мной всегда твоя футболка. Я нюхаю её, и мне кажется, ты рядом. Иногда я одеваю её вместо ночной рубашки  и сплю в ней. Тогда мне кажется, что я в тебе, и ты меня оберегаешь. Ты сделал меня слабой, я не была такой. Я всегда добивалась поставленных целей  и была независимой. Теперь мне этого не хочется, я хочу быть слабой, зависеть от тебя, но, главное, чтобы ты всегда был рядом. А ты оставил меня одну и ушёл ночью к океану. Что мне оставалось думать?
     Если ты улетишь в Россию, я полечу за тобой, и если ты меня не возьмёшь к себе, я буду жить где-нибудь рядом на улице и замёрзну там на вашем холоде».
     Я посмотрел на неё с нежностью, не хотелось думать, что это просто слова.
     Как-то однажды, когда мы уже готовились спать, Элен вдруг замешкалась с расстёгиванием лифчика, что-то случилось с застёжкой. Она попросила меня помочь. Я помог, и расстегнуть и снять, и мне даже показалось, что с застёжкой всё было в порядке. Просто Элен захотелось  проверить, полностью ли я в её власти. Но это было лишним, потому что в этом уже не сомневался я сам.
     Я тогда лёг не сразу, а долго стоял и смотрел на неё. Элен, в своей наготе была невероятно прекрасной, настоящей богиней..
      Мне вообще почему-то всегда казалось, что женщина внешне выглядит лучше, чем мужчина. Не в смысле – красивей, красота у каждого пола своя, а как бы – эстетичней, притягательней. На женщину можно смотреть и любоваться. Не зря ведь художники и скульпторы во все времена рисовали и лепили женщин, а не мужчин, и, вдобавок в основном, без одежды. Поэты и писатели не отставали от них и тоже воспевали их красоту.
     Мне и сейчас кажется, что женщина – это необыкновенное создание, призванное украшать нашу жизнь.  Я ещё до сих пор  не отделался от мысли, что их надо добиваться, завоёвывать, что они сами всегда решают, быть им с мужчиной или нет. И мне почему-то никогда не приходило в голову, что женщины тоже хотят секса, и порой больше, чем мы.
     Я уже чувствовал, что скоро начну выполнять все её прихоти. Это будет её раздражать, а там и до расставания недалеко. Я знаю об этом, но всё равно счастлив.
     В довершение к этому, мне однажды приснился счастливый сон – яркий, красочный, необыкновенный. Мне приснилась моя первая любовь, самая долгая и безответная. В этом сне она любила меня, а я ничего не мог понять, даже в сонной реальности  я переживал и не верил, что такое возможно. Она успокаивала меня, что-то нежно шептала и целовала мои губы. Целовала, целовала и целовала без конца. Всё это длилось очень долго и никак не могло закончиться.  Никогда в жизни  я не был так счастлив, как в этом сне. Я и проснулся счастливым  с зацелованными губами.  Сперва я даже не понял, спал ли я, или это была явь.  Та явь, которая когда-нибудь исполнится на одой из планет  Вселенной, куда переселится моя неисчезаемая сущность…
     Проснувшись окончательно, я посмотрел по сторонам. Рядом спала Элен. Она улыбалась во сне. Я взглянул вверх, высоко над куполом мерцала голубая звезда.
     «Это Ахернар, — вспомнил я, — здесь он хорошо виден. Надо будет попросить Сергея  показать его в телескоп. Вот только почему он мерцает, если находится прямо над головой. Неужели скоро взорвётся»?
      Я почувствовал, что меня что-то связывает с этой звездой, но что именно, вспомнить не мог, счастливый сон заслонил все видения. Я осторожно высвободил руку из-под головы Элен, она не проснулась и продолжала мирно посапывать. Во сне лицо её стало совсем детским, оно улыбалось. За одну эту улыбку хотелось подарить ей всё, сделать что-нибудь необыкновенное, научиться летать… а я…
     Я заметил, что она уже не спит. Дыхание её по-прежнему было ровным, глаза закрыты, но непроизвольное дёрганье правого века  выдавало её. Во сне так не бывает. И улыбалась она не совсем естественно, а как бы нарочно. Интересно, она хочет, чтобы я догадался, что она проснулась, или нет.
     Я наклонился и поцеловал её в губы. Она страстно ответила на мой поцелуй. Мой счастливый сон, наконец, перешёл в явь. Но я чувствовал, явь будет красочнее любых снов. Даже самых необыкновенных.
      «Я хочу тебя», — зашептала  Элен, и жар её слов, будто спичка, зажёг меня.
      «Я всё время тебя хочу, даже когда просто лежу рядом. Когда ты только прикасаешься ко мне, я уже улетаю на небо. Я не хочу это опошлить словами, но не могу удержаться и говорю это тебе, потому что только ты знаешь меня всю до донышка, знаешь, куда я улетаю, и сколько раз я это делаю за время нашей близости.  Я, наверное, с катушек слетела, — зашептала она, прижимаясь ко мне, — я нимфоманка, а тебе уже столько лет…».
     «Глупенькая», — прошептал я, обнял её,  и чувство реальности снова меня покинуло…..
     Как-то утром, когда Элен собиралась на занятия, я долго думал о нашей любви. Нет, она не только телесная, она ещё и очень душевная. Она радостная. Да и как оценить её, пока ты изнутри, как разделить её на части. Одна без другой, как душа без тела, и обе эти любви теперь для меня неразделимы.
      Моя Элен,  моё счастье, моя Алёнушка. Я не хотел отпускать её в то утро, говорил, что ничего страшного  нет, если  она пропустит пару занятий, а потом наверстает. Я крепко держал её за руку, но она была неумолима.
      «Это нужно, — говорила она, — это не из-за того, что я к тебе охладела и больше тебя не хочу. Я просто обещала маме не  пропускать занятий, и тогда она будет смотреть сквозь пальцы на мои ночные отсутствия».
      Что я мог ей сказать.  Это её «хочу» мне стало милее, чем люблю. Скоро у меня будет слюна изо рта бежать, как у собаки Павлова, от одного её вида.
      Когда она ушла, у меня началась настоящая  ломка, как у наркомана, хотя наркотиков  я никогда не принимал. Я сидел на постели и думал, как же мне теперь быть, как излечиться от этого сладкого дурмана. Думал, думал и нечаянно уснул. Мне приснилась Элен, голая и смеющаяся. Я потянулся рукой потрогать её, но не успел. Меня разбудил Сергей.
      «Вставай, — закричал он, тряся меня руками, — хватит дрыхнуть. Две недели прошло, как ты только тем и занят, что ублажаешь свою Элен, а потом дрыхнешь. Сегодня у нас с тобой  дело. Очень важное».
           
                                    Глава VI  Основная.  
                                        Часть I  Мироздание.

     «Какие две недели? — спросил я,  стряхивая с себя остатки сна, — что значит, две недели?
     «Столько времени ты живёшь у меня, — уточнил Сергей, — quinze jours,   кянз жур, пятнадцать дней, как говорят французы». 
        «Странный счёт у этих французов, — сказал я недовольно, чувствуя, что окончательно просыпаюсь, -  неделя у них восемь дней, две недели – пятнадцать, а число девяносто семь произносится, как четыре по двадцать, плюс десять, плюс семь ( quatre-vingt-dix-sept, кятро ванн диз сэт )….Вроде математики у них сильные, Лагранж, Лаплас, Пуанкаре, а считают они неважно».
       «Математики, да, сильные. Но счёт – это арифметика, — уточнил  Сергей, -  вот ты, я знаю, в уме считаешь хорошо, но это не мешает торговкам на рынке постоянно тебя обсчитывать и обвешивать. Я не хочу задеть твоё самолюбие, потому что знаю – это для тебя не главное.
      Главное у нас произойдёт утром послезавтрашнего дня, (le matin apres-demain  лё матан апрэ дёман ), — Сергей произнёс это торжественно, глядя мне в лицо, — послезавтра состоится твоё посвящение в Созидающие.  Думаю, ты готов, но всё произойдёт не здесь, не на Таити, а на острове Райатеа на священной горе. Собирайся, поедем прямо сейчас».
        «Я готов, — ответил я и сделал руки по швам, — на чём поедем»?
        «На теплоходе, поэтому скорее поплывём, чем поедем или, как говорят флотские, — пойдём. Я уже и билеты купил. И ещё, перед посвящением ты должен быть чист, духовно. Для этого тебе надо исповедаться. Правда православного священника у меня нет, но он нам и не понадобится. Исповедоваться будешь мне, я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать мне на них «как на духу», всё без утайки. Вопросов будет немного, всего четыре, я тебе их сейчас озвучу, и пока мы будем идти до порта, ты обо всём подумаешь. Я постараюсь по дороге  тебе не мешать.  Итак, вопросы следующие:
        Первый — о Мироздании.
        Второй — о твоём месте в нём.
        Третий – о бытии Божьем.
        И, четвертый – что ты думаешь о душе?
Отвечать можешь не по порядку, главное, чтобы «как на духу».
Этим ты подготовишь почву для своего посвящения, и потом на Райатеа, на священной горе всё будет не так сложно.
        Тебе всё понятно»? –  Уточнил Сергей.
       «Абсолютно, — ответил я и прибавил, — самое удивительное то,  что я сам никогда не переставал думать об этих вопросах».
       «Я знаю, — тихо ответил он, — поэтому ты здесь».
        Через час мы были на пристани.  Там  уже стоял теплоход на Райатеа, и группа отдыхающих туристов прогуливалась по набережной. Страждущих отправиться в путешествие было немного. Когда объявили посадку, все разместились на верхней палубе, за исключением нескольких человек, спустившихся вниз к стойке бара.
         Отдали швартовы, и теплоход плавно отошёл от берега. Сначала дал задний ход, потом поманеврировав  и развернувшись,  вышел в открытый океан. Впереди по курсу показался остров, своей округлой раздвоенной формой здорово напоминавший женскую попу. Мы взяли чуть левее. Было раннее утро, около девяти часов по местному времени. Мы стояли на палубе, и свежий встречный ветерок обдувал нам лица. Он забирался мне в уши и нашёптывал заветные слова: «Скоро всё сбудется. Не дрейфь».
       И я не дрейфил. Наблюдая за вырастающим перед нами попа-островом, я вдруг вспомнил, как первый раз попал в Тайланд. До этого я работал в Надыме на газопроводе, строил компрессорные станции. Шестьдесят пятая параллель, девять месяцев в году зима – остальное лето. Приближались сроки сдачи объекта, а мы, как всегда, опаздывали. Приходилось дневать и ночевать на компрессорной. Пусконаладочные  работы были в самом разгаре. От постоянного недосыпа и нервного истощения я тогда впервые  покрылся аллергической сыпью, которая зудела и местами превратилась в коросту. Всё тело чесалось, и я не знал, что делать. Мне было непонятно, к чему такие героические усилия, и что изменится, если мы не  уложимся в срок. Понемногу я стал задумываться и о другом, а именно, — неужели это и есть моя жизнь?
       И вот однажды, проверяя маслобак турбины на чистоту перед заливкой масла,  и, находясь в нём в  абсолютной темноте, он представлял из себя небольшое замкнутое пространство, мне вдруг привиделась моя мечта.  Мне нестерпимо захотелось прямо сейчас, немедленно, улететь из этого кошмара куда-нибудь на край земли.  И не просто улететь, а чтобы здешний холод лютой зимы, как по мановению волшебной палочки, сменился бы жарким тропическим летом. Эта мысль поразила меня словно молния. Через минуту я вылез из маслобака другим человеком. Теперь у меня появилась мечта, заветная. Я носился с ней, как с писаной торбой.  Постоянно думал и представлял, как приду однажды с компрессорной, брошу грязные вещи в угол моего балка,  переоденусь во всё чистое и уеду в аэропорт. Там сначала посижу в кафе, отдохну в удобном кресле, пообедаю и только после этого куплю билет на самолёт. Потом сяду в него и буду долго-долго лететь в счастливое тёплое лето. Надо сказать, что после случившегося в турбинном чреве, жизнь моя внешне никак не изменилась, я по-прежнему работал как вол, мёрз на зимниках, ругался с генподрядчиком и заказчиком, увольнял за пьянку нерадивых работников, таких на Севере тоже хватало,  но внутренне теперь меня согревала моя мечта. Я перестал чесаться, успокоился и даже бросил курить. Я ждал одного – осуществления моей мечты.
       Но иногда от задумки до исполнения проходят годы. Прошли они и у меня. Я вернулся с Севера, поселился в средней полосе, женился, у меня родился сын – моя надежда на будущее,  накопил денег на небольшую квартиру и стал ждать её оформления.   Мне пообещали сначала продать её подешевле, потом за другую цену, потом продажу отложили, потом долго водили меня за нос, кормя «завтраками», и, в конце концов, продали её другому, ничего мне не объяснив. Мне бы  расстроиться, поднять бучу, но я этого делать не стал, я вспомнил о своей мечте. Вспомнил, плюнул на всё и стал действовать. За один день я выправил  загранпаспорта: себе, жене и сыну, к тому времени старшекласснику (да-да, от задумки до исполнения  иногда проходит достаточный срок), забрал его из школы прямо во время учебного процесса, написав директору не очень правдивое объяснение, и вечером мы укатили в Москву. На следующий день в аэропорту Шереметьево 2 всё происходило в точности  так, как я себе когда-то представлял. Мы поднялись в  просторный салон авиалайнера компании «Эмирейтс», на его борту нас встретили приветливые симпатичные стюардессы, одетые строго, но без платков хиджабов,  во всех спинках кресел работали исправные телевизоры, а в  чистых туалетах на полочках стояли французские дезодоранты. Десять часов полёта пролетели незаметно. Февральская слякоть Москвы с промозглым ветром остались позади. Бангкок нас встретил шумной духотой и треском цикад. Специфический запах специй, очень сильный и непривычный для европейцев, ударил мне в нос. Я был ошеломлён, оглушён, а когда заиграла тайская музыка в салоне такси, то мне на мгновение показалось, что я уже  здесь был когда-то, ходил по этим улицам, разговаривал с этими милыми людьми и, главное, я был здесь счастлив.
        Я смотрел на торчавшие  по обочинам пальмы и думал: «Вот она, моя мечта, наконец, осуществилась».
        Потом было много чего в моей жизни, но ощущение чуда от  пришедшего посреди зимы лета осталось непревзойдённым до сих пор. 
        Сейчас тоже лето, хотя и ноябрь. На Таити это последний весенний месяц, самый тёплый в году. Здесь нет резкого запаха специй, как в Тайланде, и цикады не звенят так громко.  И сейчас не  жарко, особенно здесь, вдали от берега. Морской солёный бриз щиплет мне ноздри, внося в тело свежесть и проясняя мозги. Теплоход плавно скользит по небольшим волнам, оставляя за собой белый след. Он постепенно тает, сливаясь с бирюзовыми водами Тихого океана. Качки почти нет, можно не переживать по поводу морской болезни и внимательно смотреть на плывущих с нами пассажиров.
        Вот горстка англичан, на их  лицах маска благородства и степенности. Они немногословны, тихо беседуют, никому не мешая, каждое их слово полно достоинства. Вот шумные французы, ещё не очень смуглые,  можно предположить, что они недавно с материка, они веселятся и болтают без умолку. Их речь мелодична с носовым прононсом, кажется, что все они немного простужены. Вот немцы, их здесь большинство, как и везде среди отдыхающих. Судя по их количеству это они выиграли  Вторую Мировую войну, да и Первую тоже. Повсюду слышны их отрывистые гортанные голоса. Хочется взять в руки «шмайсер» направить в их сторону и сделать так: «Тра-та-та-та-а-а».
         Но мешает рыжий мальчик лет десяти, вцепившийся ручонками в ограждение палубы и пристально смотрящий вдаль. Он напоминает мне меня самого сорокалетней давности, хотя он и немец. Моих соотечественников не видно, вероятно они лежат где-то в состоянии «всё включено». Пусть. Значит так надо, значит пока в этом для них смысл жизни. Но это не навсегда, придёт время, и всё поменяется, всё встанет на свои места.  Золотой телец уже не будет заслонять нам Солнце.
      Мальчик стал переминаться с ноги на ногу, потом убрал руку с ограждения и, сделав ладонь козырьком, приложил её ко лбу. Что-то увиделось ему там, вдали, незримое для нас взрослых. Не спеши вырастать, мой рыжий мальчик, некогда потом будет всматриваться вдаль, да и не за чем. Разглядеть бы что-нибудь под ногами, чтобы потом не спотыкаться на ровном месте по нескольку раз на дню. Вот и женский остров проплывает мимо, вблизи он не производит сексуального впечатления. Это обыкновенный каменистый холм, поросший зеленью, и без всяких признаков пола.
      «Что задумался, — Сергей тронул меня за плечо, — засмотрелся на мальчишку? Недавно сам был такой, и уже пятьдесят. Не понятно, куда всё ушло»?
       «Это всё философия, — ответил я, — иногда она  не помогает, а мешает жить. Как там, у Ларошфуко в «tet-a tet»: философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего торжествуют над философией…. Давай лучше к откровениям. Я готов».  
      «Тогда начнём с первого вопроса, — Сергей улыбнулся, — что ты думаешь о Мироздании»?
      «Оно меня устраивает,  и всегда устраивало, — ответил я, — но прежде чем рассуждать о нём, я бы хотел определиться с терминами, чтобы не получилась каша.
        Во-первых, договоримся, о чём мы будем рассуждать, то есть — что есть Мироздание.
        Во-вторых, кто это будет делать, или, если точнее, кто есть я.
        И, в-третьих – при помощи чего? Слов, логики, математического аппарата или ещё чего?
Чтобы не запутаться с самого начала, начну со второго вопроса, а именно, кто будет рассуждать?
         На первый взгляд ответ простой и очевидный – я сам, но всё не так просто, как кажется. Меня могут спросить, а с чего это ты взял, что твои органы чувств объективно отражают окружающий мир? Почему ты думаешь, что можешь адекватно его оценивать и делать верные умозаключения? Может быть всё окружающее – это чья-то выдумка, и тебя самого не существует?
       Может быть….
       Но всё же я есть, существую, и никогда в этом не сомневался.
       Если же это не так, если я эфемерен, то и все мои дальнейшие рассуждения, не стоят ломаного гроша.  Нечего тогда сотрясать воздух пустыми словами, — я развёл руками, — и марать бумагу, чем я на досуге занимаюсь. Если меня нет, тогда нет и окружающего мира, нет других людей, нет и задающего вопросы….
         Но что-то мне подсказывает, что всё это есть. И этот подсказчик – моя интуиция, на неё я и буду опираться.
         Прибавлю ещё, что мне бы хотелось придерживаться в рассуждениях принципа средневекового английского философа Оккама, а именно: не умножать сущности без надобности. Если что-то объясняется просто, то пусть так оно и будет. И я постараюсь не прибегать к красивостям и витиеватостям, как к подпоркам и костылям. Всё должно быть естественно. Истина симпатична сама по себе, ей не нужно дополнительного макияжа.
         Я также буду использовать логику, но очень аккуратно, чтобы не получилось, как в старом английском анекдоте про студента физика. Суть его вкратце такова: молодой повеса любил выпить, кто в молодости не любит, невелик грех, но в состоянии «подшофэ» Джон, так его звали, вёл себя неподобающим образом.
       Как-то раз, выпив виски с содовой, он стал приставать к девушкам. Какое безобразие в его юном возрасте.
       В ругой раз, приняв на грудь джин с содовой,  купался нагишом в фонтане.
     И, в третий, накачавшись ромом с содовой, нецензурно выражался в адрес своих преподавателей. Причём делал это публично.
       Судья, в прошлом тоже разбиравшийся в физике, подошёл к делу самым серьёзным образом и быстро вычислил вредный компонент, присутствовавший во всех трёх случаях. А именно – содовую. Её то он и запретил студенту Джону употреблять в дальнейших попойках. Я постараюсь в своих рассуждениях избегать таких опрометчивых выводов.
       Ну, с терминами, кажется, я определился, если что забыл, вспомню по ходу изложения, теперь вернёмся к Мирозданию. Как я уже сказал, оно меня устраивает, даже с теорией Большого Взрыва я согласен.
       Бумкнуло когда-то тринадцать с половиной миллиардов лет назад, и всё началось. Появилась материя, пространство, время. Они переплелись, смешались и, объединившись в одно целое, запустили механизм творения. Предопределено ли было и наше дальнейшее появление, или всё вышло случайно – гадать не буду. Но кажется мне, что всё было затеяно неспроста, и конечная цель у Мироздания существует. И не суть важно, само ли тогда рвануло, или кто-то подорвал. Как говаривал религиозный Исаак Ньютон, даже Господь Бог оказался нужен всего лишь для первоначального толчка,  а дальше Вселенная сама  позаботилась о своей судьбе. Для этого ей ничего не понадобилось, кроме простых и понятных законов. При их помощи она всё и совершает, творит и уничтожает, и не спрашивает ничьего разрешения.
      Есть несколько доказательств такому появлению нашей Вселенной, и одно из них – реликтовое излучение. Я принимаю  его полностью, тем более что высказал его и дал ему название мой любимый астрофизик Иосиф Шкловский, который и привил мне тягу к познанию.
      А вот дальше у меня начинаются вопросы. И первый из них по поводу  второго начала термодинамики. Из него следует, и с этим согласно большинство астрофизиков, что наша Вселенная скоро остынет. Ну, не совсем скоро, через несколько десятков миллиардов лет, но это произойдёт обязательно.  Все звёзды погаснут, новые не родятся — не из чего будет, а оставшиеся обгорелые куски разлетятся в разные стороны на триллионы световых лет. Этим всё закончится. Я даже не знаю, как это характеризовать, но согласись, картина получается невесёлой», — я развёл руками и посмотрел на Сергея. Рыжий мальчик стоял рядом с ним и внимательно слушал.
       «Интересный мальчик, — подумал я, — кого-то он мне напоминает»?
       «Надеюсь, ты найдёшь выход из этого положения, в которое нас так необдуманно завели астрофизики, — Сергей улыбнулся, — и сделаешь правильные выводы. Я знаю, ты до всего привык доходить своим умом,  и выводы твои, я думаю, будут пооригинальнее тех, которые  излагал за обеденным столом Митрофан  Егорович,  родной дядя Чехова.  В письме к учёному соседу Антон Павловича вывел его колоритной натурой».
       «Подкалывать будешь потом, — сказал я самоуверенно, — когда придёт понимание. Смотри, вон и Рыжик слушает меня с интересом, хотя наверняка по-русски не понимает ни слова».
       «Я понимаю, — сказал неожиданно мальчик, — и по-русски и по-немецки. Мой папа немец, он известный теннисист, а мама русская. Мы с ней путешествуем вдвоём. Она там, на нижней палубе, — он махнул рукой куда-то вниз, — а вы, дядя, интересно рассказываете. Продолжайте, я послушаю, а то мне скучно плыть в одиночестве».
       «Так и иди к своим немцам», — хотел сказать я,  но промолчал. 
       «Продолжай, видишь, мальчик ждёт, — сказал, смеясь, Сергей, — может быть это наш будущий последователь. На чём ты остановился, кажется, на дядюшке Чехова»?
       «Когда кажется, надо креститься, — изрёк я плоскую сентенцию и продолжил, — не на дядюшке, а на втором начале термодинамики,  который гласит, что рост энтропии в замкнутой системе, без поступления в неё энергии извне, неизбежен. То есть хаос, сам по себе, всегда растёт, а процесс обратный, с его уменьшением, происходит как бы вынужденно, может быть даже с чьим-то участием или под присмотром. Для доказательства я приведу эксперимент, наглядный, как мне кажется.
       Возьмём герметичный ящик, разделённый пополам непроницаемой перегородкой,  и наполним его газом.  Одну половину  кислородом, другую – водородом, и поднимем перегородку.  Газы смешаются.  Потом, сколько бы раз мы не повторяли эту процедуру с подъёмом и опусканием перегородки, газы самопроизвольно первоначального положения уже не займут. Для этого надо совершить работу и немалую с привлечением энергии извне.  В этом суть второго начала, в неизбежном росте энтропии в замкнутой системе. И вроде спорить тут не с чем.
       Но есть другой эксперимент, мысленный, но оттого не менее наглядный, его придумал и описал французский математик Анри Пуанкаре. Он рассуждал так, если из комнаты удалить весь воздух, а в образовавшийся вакуум возвратить лишь одну молекулу, то она, двигаясь хаотично, в какой-то момент времени может оказаться в правом нижнем углу. Потом мы добавим к ней вторую молекулу, и они обе, двигаясь точно также хаотично,  могут тоже оказаться в правом нижнем углу.  Вероятность этого события будет уже  меньшей. Потом мы впустим весь воздух обратно в комнату, но и в этом случае ничто не запрещает всем молекулам газа собраться одновременно в правом нижнем углу. Правда, вероятность такого события будет неизмеримо малой. Пуанкаре её подсчитал. Получилось число, равное единице, делённой  на десять в десятой в сто двадцатой степени (10 в 10-й в 120-й).
       Когда-то, ещё работая на Севере, я пытался представить себе это число, оно выходило столь громадным, что не помещалось в нашей Вселенной.  Если ты не против, я попробую его представить  сейчас».
      «Валяй, — Сергей утвердительно кивнул головой, — нам с Рыжиком будет интересно, тем более я догадываюсь насколько это сложно, и мне любопытно, как ты выйдешь из положения».
      «Самое большое число, что-либо выражающее конкретно, — продолжил я, — это 10 в 80-й (десять в восьмидесятой) степени. Оно известно ещё из школьной астрономии – это количество атомов во Вселенной.  По сравнению с числом Пуанкаре оно совсем мизерное, или, наоборот, громадное, потому что число Пуанкаре выражает вероятность и находится в знаменателе, но это неважно.
Попробуем его записать. Двигаться будем поэтапно и начнём рассуждать так.  Число, равное — десять в десятой в шестой степени (10 в 10-й в 6-й) -  это будет десять в степени миллион, или единица с  миллионом последующих нулей. Если записать его в школьную тетрадь в клеточку и два нуля приравнять к одному сантиметру, то оно  вытянется на (50-т тыс. см.) пятьдесят тысяч сантиметров или на полкилометра. Число с двенадцатью нулями в степени займёт уже (500-т тыс. км.) пятьсот тысяч километров.
       Рассуждаем дальше, по-прежнему держа в голове, что  степень у нас со ста двадцатью нулями, то есть в десять раз больше. Переходим к следующему шагу, к степени с двадцатью четырьмя нулями. Тут мы вспомним, что световой год равен (10 в 12-й км.) десять в двенадцатой степени километров, тогда наше число уже вытянется на (500-т тыс.) пятьсот тысяч световых лет. Это пять наших галактик Млечный Путь. Вся наша Вселенная по современным данным от края до края занимает примерно (20-ть млрд.) двадцать миллиардов световых лет. То есть, в неё поместится число, записанное в одну строчку,  с (29-тью) двадцатью девятью нулями в степени. Дальше мы завернём это число обратно до другого конца Вселенной, и так, змейкой, летая туда-сюда-обратно, выберем всю плоскость видимого космоса. Число нулей в   степени  при этом ещё удвоится до (58-и) пятидесяти восьми. Потом мы начнём укладывать наше число слоями, заполняя весь объём Вселенной.  Количество нулей  в степени при этом  увеличится ещё в два раза и станет равным (116-ти) ста шестнадцати. Заполнив нашу Вселенную всю полностью  по объёму, останутся неиспользованными ещё четыре степени. То есть таких вселенных, как наша,  понадобится десять тысяч. В них мы и затолкаем все нули.
      Готово. Число Пуанкаре записано. Что оно может означать, я судить не берусь, но сколь бы мизерным оно не получилось, оно всё равно отлично от нуля, а значит, любое событие, даже самое невероятное, может в нашем мире произойти. Мало того, оно может повториться. Этому ничто не мешает. Ничтожность величины не даёт права её игнорировать».
       «Браво, Петя, ты молодец, — Сергей пожал мне руку, — здорово ты можешь рассуждать и выходить из положения.  Я ещё раз убедился, что  сделал правильный выбор. В нашей игре мы с тобой обязательно выиграем. Ты не против того, что жизнь это всего лишь игра, хотя порой и рисковая»?
       «Не против, но вернёмся к нашим баранам, — продолжил я, довольный похвалой Сергея, —  revenon a nos moutons (рёвёнон а но мутон), как говорят французы, и попробуем совместить эти два эксперимента. Ведь они только на первый взгляд противоречат друг другу, а на самом деле ничто не мешает после биллион сто первого подъёма перегородки, водороду и кислороду занять свои первоначальные места. Просто мы в своей жизни никогда с этим не сталкиваемся, потому что не живём так долго. Но что такое наша жизнь? Пустая и глупая шутка. Смеюсь.
      А если серьёзно, давай взглянем на небо, желательно в ясную летнюю ночь. Красота. Никакого хаоса. Такое впечатление, что не само это всё построилось, а кто-то руку приложил, да с умом, да ещё постарался. Но опять же, и с такими выводами спешить не будем. Мы помним, что сущности без надобности умножать не стоит. Может статься, что никто ничего не прилагал.
       Рассуждаем дальше…  С нулевых времён и до наших дней прошло уже тринадцать с половиной миллиардов лет, достаточное количество, чтобы энтропия натворила дел. И во многих местах она   выполнила свою задачу, но не  везде.  В целом она пока не в выигрыше. Ведь максимальный хаос был сразу после взрыва. Ему бы и оставаться таким до сих пор, но процесс пошёл по другому пути. Появилась стрела времени у Вселенной, острым концом  направленная на совершенство. Она  противостоит хаосу и поддерживает развитие. Будто есть у неё, у Вселенной, какая-то цель,  пока для нас неведомая.      
      Да, качество энергии понижается, и чем сильнее структурируется Вселенная, тем труднее добывать для этого энергию. Идёт борьба, кто кого. Либо энтропия возьмёт верх и приведёт всё к окончательному хаосу, либо Вселенная успеет произвести из себя нечто, что превзойдёт её самоё…..».
       «Ты меня радуешь, — вставил реплику Сергей, — продолжай».
      Я продолжил с воодушевлением.
       «Она уже сейчас явила на свет сознание, продукт отличный от материи, — сказал я, — правда я не берусь утверждать, что первично, что вторично, сознание или материя, а буду рассуждать только применительно к человеку, потому что о другом сознании – всеобщем, мне пока ничего не известно. Так вот наше сознание, человеческое – это продукт высокоорганизованной материи, и произведено оно было на свет совсем недавно  и для каких-то целей, скорее всего тоже не окончательных.  Мне кажется, мы сами — лишь промежуточное звено в мировом развитии и скоро уступим  место сознанию более высокого порядка. Обиды для нас тут нет никакой. Потому что, во-первых, мы сами примем  участие в его созидании, а, во-вторых, — это естественный ход вещей. Нам только надо  вовремя подключиться к процессу и ничему не препятствовать».
      Я сделал глотательное движение, во рту у меня пересохло, и  язык едва ворочался. Сергей и рыжий мальчик смотрели на меня с восхищением, по крайней мере, мне так показалась.
     «Я продышусь немного», — попросил я.
     Сергей согласно кивнул головой.
     Пока я молча дышал свежим воздухом, набежала тучка, совсем небольшая, как мне показалось. И вдруг из неё  полыхнуло, да так, что все отскочили от борта. Раздался сухой треск, перешедший в громовые раскаты. Пассажиры с  верхней палубы стремглав ринулись вниз под навес. Остались только мы трое: я, Сергей и мальчик.
       «Куда смотрит его мать, — подумал я, — ищет себе ещё одного Бориса Беккера? (Вот кого он мне напоминает) ».
       Полыхнуло ещё раз, уже совсем рядам. Мне показалось, что я увидел огненный шар, прежде чем небо раскололось надвое от громового удара.
      Я люблю летний дождь. И грозу. В них есть что-то притягательное.
       В детстве я часто выбегал на улицу в самый ливень  и не спешил укрыться.  Помню, однажды, молния попала в соседский стог,  я тогда стоял в своём сарае и наблюдал за стихией  в раскрытую дверь. Мне было лет десять. Было жутко, но радостно. Я тогда ещё не понимал опасности небесного электричества, а потому ничего не боялся. Я подставлял ладони под тёплые струи, лившиеся с крыши, и плескал ими себе в лицо. Дождевая вода чем-то пахла. Да, у неё есть свой особенный запах, запах пыльного неба. Я его помню до сих пор. Молния ударила в тот момент, когда я высунулся в открытый  проём.  Белый огненный шар ослепил меня, но не испугал. Не испугал и последовавший мощный раскат. Я закричал от радости и выскочил из сарая прямо под дождь. Шлёпая босыми ногами по грязным лужам,  я побежал к воспламенившемуся стогу.  Я надеялся, что молния попадёт в него ещё раз, прямо передо мной. Страха не было, я не боялся умереть, ещё никогда меня не посещала эта мысль, мысль о конечности жизни, о её непоправимости и о том, что когда-нибудь  настанет и мой черёд….
      «А вдруг попадёт прямо сейчас, — подумал я, — и всё. Всё кончится, не будет никакого посвящения. Был Петя, Пётр невеликий, и нет его.  Элен найдёт себе другого, более достойного, и это без шуток. А я, так ничего и не успев, уйду в пустое ничто, и память обо мне сотрётся в тот же день. Но почему же не хочется этого, почему я всё ещё цепляюсь за жизнь, как за что-то самоценное?  Неужели только из-за инстинкта самосохранения?  Многим людям на Земле уготована худшая участь, чем мне, и они не ропщут.  Разве они не понимают этого, всем довольны, и для них нет неразрешимых вопросов?
       Или может быть все  они нужны только как пример для меня, как декорация для театрального действа, в котором главный актёр –  я… может их и не существует вовсе…
…… Надо спешить. Надо спешить жить….
        Но не в том смысле, чтобы ещё что-то получить от неё, нет, надо успеть отдать. Отдавать всегда слаще и помогать тоже, особенно тем, кому труднее. Правда, странно рассуждать об этом в пятьдесят лет. Ропщут всегда никудышные, которым Господь дал многое, а они не воспользовались ничем — всё профукали и растратили в мирской суете.
     А я?  Неужели у меня ещё что-то осталось, и я нужен миру? Почему я не могу отделаться от этих мыслей до сих пор. Кто-то бережёт меня здесь? Кто-то знает, что я должен ещё что-то успеть? Но что?  Нет ответа….».
      Я поднял голову и посмотрел вдаль. Белые барашки волн искрились на солнце. Теплоходик смело вонзался в них, гудел, пыжился и прокладывал себе путь.
       «Рассказывай, дяденька, — попросил рыжий мальчик и прижался к  Сергею, — я не боюсь молний».
       «Вот и папа новый нашёлся, — подумал я, — осталось сходить в трюм за мамой, если она уже не накатила пивка.
       Я бы повременил немного, — сказал я, — и передохнул, а то опять начал  перескакивать с одного на другое и путаться».
      «Хорошо, — согласился Сергей, — посидим здесь наверху, если дождь не прогонит».
       «Я пока сбегаю в туалет и маму проведаю», — сказал рыжий мальчик и побежал вниз под навес.
        Прошло минут двадцать. Рыжик не возвращался,  и мне уже стала надоедать тишина, состоящая только из монотонного шума ветра и гула мотора. 
       Но вот из трюма показалась его улыбающаяся физиономия.
       «Я готов, — возвестил он радостно, — мама сюда не придёт, она не решилась  вас послушать, хотя я ей сказал, что вы очень хорошие дяди из России».
       «Странно, — подумал я, — почему все ждут от России и русских подвоха, даже наши собственные граждане… порой даже мы сами».
       «Может, ко второму вопросу приступишь, — предложил Сергей, — расскажешь о твоём месте в Мироздании, а о его строении закончишь в другой раз»?
           «Нет, я лучше продолжу о строении, — сказал я, — пока сидел в тишине, в голову пришла целая куча мыслей, некоторые я ношу с собой ещё с Севера. Сейчас прибавились свежие, о тёмной материи, тёмной энергии и парадоксе Ольберса. Но начну я со скорости света, куда ж без неё».
      «Давай, это тоже интересно, — поддержал меня Сергей, — мы с мальчонкой тебя послушаем».
      «Опыт Майкельсона-Морли показал, -  продолжил я, — что скорость света одинакова по всем направлениям и не зависит от скорости движения объекта, испускающего свет.   В вакууме она равна трёмстам тысячам километров в секунду. То, что по всем направлениям она одинакова и не зависит от движения источника, тут нет ничего удивительного, скорость звука в воздухе тоже одинакова по всем направлениям и тоже не зависит от от скорости  источника. Ещё на Севере я обращал внимание на разницу в тональности гула приближавшегося и удалявшегося вертолёта. Длина волны и амплитуда звука менялась при этом, но скорость её оставалась одинаковой по всем направлениям и зависела только от свойств самого воздуха. В нём она равна примерно трёмстам сорока метрам в секунду. В металлической болванке скорость звука в пять раз выше,  но и свойства металла другие, чем у воздуха.
      Поэтому, не боясь повторений, я рискну предположить, что свет тоже распространяется в какой-то среде, а не в чистом вакууме, какового внутри нашей Вселенной попросту не существует. Но и в выдуманный эфир я не верю, а потому не буду призывать его на помощь. В девятнадцатом веке считалось, что электромагнитные волны распространяются в определённой среде, названной эфиром. Земля, двигаясь вокруг Солнца, создаёт эфирный ветер, который должен её огибать. Его то и искали в своём опыте Майкельсон и Морли, но, как известно, не нашли. Во-первых, Земля движется не только вокруг Солнца, вместе с ним она движется вокруг центра  Галактики, а дальше вместе с Галактикой вокруг центра скоплений галактик в сверхскоплении Девы, куда входит наш Млечный Путь и ещё более громадная галактика Туманность Андромеды. И эти движения гораздо более скоростные, чем вращение Земли вокруг Солнца. А во-вторых,  если принять принцип относительности за универсальный и считать, что это мы удаляемся от пограничных еле видимых галактик со скоростью в девяносто девять процентов от скорости света, а не они от нас, то с какой стороны тогда искать эфирный ветер, это ещё вопрос. Но ветра, слава Богу, никакого не обнаружили, равно, как и самого эфира. Я думаю, что электромагнитные волны и свет в частности, распространяются не в гипотетической  среде, а в реальном пространстве, пусть на первый взгляд и абсолютно пустом. Но мы знаем из Общей теории относительности Эйнштейна, что пространство, это не просто вместимость для материи, какой-то пустой объём, где всё помещается; пространство – это порождение материи, и одно без другого существовать не может. Наша Вселенная расширяется не куда-то в пустой объём, ничем не заполненный, а в своё собственное пространство, которое она на своей периферии порождает. Она постоянно генерирует его своей расширяющейся материей. За пределами нашей Вселенной ничего нет, математическая точка, не имеющая ни размеров, ни каких-либо других характеристик. Ничто – без параметров.
      Я опять прибегну к принципу Оккама не умножать сущности без надобности  и  сделаю это в противовес новейшей гипотезе о тёмном  потоке. Согласно ей, наша Вселенная расширяется неравномерно, и её огромные куски, состоящие из большого числа дальних галактик, вылетают вовне  через мощные потоки, высасываемые некими внешними вселенными. Так вот, даже если вне нашей Вселенной и существует нечто, но оно не способно подействовать на наши органы чувств, ни прямо, ни косвенно, ни в данный момент, ни через триллионы лет,  то я с уверенностью могу заявить, что никаких там вселенных  не существует. Поэтому, что куда вытекает и при помощи чего, я затрагивать не буду, считая эти  предположения бездоказательными.
        Помню, я высказал эту мысль своему молодому мастеру, приехавшему по распределению ко мне на Север. Сказать, что он был удивлён, значит ничего не сказать.  Он зауважал меня сразу и навсегда и побежал в магазин проставляться.
      Но вернусь к скорости света. Свет распространяется в пространстве, и, если оно ничем не заполнено, его скорость в нём равна трёмстам тысячам километров в секунду. Зададимся вопросом, почему не двумстам и не четырёмстам? Наверное, из-за свойств самого пространства, также как скорость звука зависит от свойств тех сред, в которых она распространяется.
       Пространство, как мы помним, является порождением материи, и Земля не исключение, поэтому, когда она летит в космосе вокруг Солнца (а также вокруг центра Галактики… и так далее), то она движется не только сквозь пространство, но и вместе с той частью его, которую сама порождает. Поэтому опыт Майкельсона-Морли ничего не показал. Никакого пространственного ветра нет и быть не может. И с его помощью нельзя узнать, в какую сторону летит Земля, как это нельзя узнать по направлениям обычных ветров, дующих в атмосфере. Земля летит вместе с атмосферой, хотя… на высоте десяти километров уже существует постоянный ветер, дующий  против вращения Земли. Может на геостационарной орбите, на высоте тридцати шести тысяч километров и пространственный ветер обнаружится, но я этого утверждать не буду.
      Теперь вернёмся к расширению Вселенной. Пограничные галактики, которые мы еле наблюдаем, улетают от нас со скоростью в девяносто девять сотых от скорости света. А что же с другими галактиками, которые ещё дальше от нас? С какой скоростью улетают они?
       Пока, в том дальнем районе, мы ничего не наблюдаем.  Но мы можем предположить, что это происходит из-за того, что внешние слои нашей Вселенной расширяются со скоростью, превышающей свет. Они ведь не в пространстве это делают, которого там ещё нет и в котором, как мы помним, ничто двигаться быстрее света не может. Эти слои материи сами генерируют пространство и уже вместе с ним расширяются быстрее, чем свет. Тут нет никакой путаницы и тавтологии. В уже порождённом внутри Вселенной пространстве свет движется, как ему и положено со своей световой скоростью, а наружу он движется не только в пространстве, но и вместе с ним. Это, как разговор космонавтов внутри орбитальной станции. Слова их передаются друг другу с обычной скоростью, скоростью звука в воздухе, а от нас их разговор удаляется (или к нам приближается) гораздо быстрее. Так и внешние галактики, удаляясь от нас со скоростью  большей, чем свет, не видны для нас. Но с другой стороны, извне, наша Вселенная выглядит очень ярко.
      Это как с чёрной дырой – существует горизонт событий, который ограничен радиусом Шварцшильда и из-за которого уже ничего не видно. Отличие состоит лишь в том, что она схлопывается, а мы расширяемся. Внутри дыры для нас тоже ничего не видно, потому что свет из неё не может вырваться. Но это не означает, что там внутри ничего нет. Своей массой она по-прежнему воздействует на окружающее пространство и на близлежащие объекты.
      Такой же радиус можно обозначить и на периферии нашей Метагалактики, примерно в десяти миллиардах световых лет от Земли.  За ним тоже ничего не видно,  по крайней мере, отсюда, потому что  всё улетает быстрее, чем свет.
      Но это не значит, что там нет ничего. Там такие же галактики, как Млечный Путь или Туманность Андромеды. Гравитационное воздействие от них остаётся, и оно достигает нас, не взирая на громадность расстояния и сверхсветовую скорость их разлета. Поэтому здесь, внутри Метагалактики, мы не найдём никакой тёмной материи, как бы тщательно её ни искали.  Её попросту нет. А теперь скажи мне, — я обратился к Сергею, —  сколько материи и излучения не хватает современным астрофизикам, чтобы процессы во Вселенной протекали именно так, как они протекают»?
        «Восемьдесят, — сказал он, — видимой массы найдено всего двадцать процентов от необходимой».
        «А если я предположу, — продолжил я, — что она находится не здесь, не в мифической, ничем не определяемой тёмной материи, а  в другой – обыкновенной. В той, из которой состоят как раз те самые галактики, которые улетают от нас быстрее, чем свет. Не будет ли это более простым объяснением, чем введение в обиход тёмной материи?  
       Кстати, эта  моя теория, если с ней согласиться, может легко объяснить необъяснимый парадокс Ольберса, согласно которому небо должно сиять, как сплошное Солнце….
       Лучи далёких звёзд, удаляясь от нас вместе с расширяющимся быстрее, чем свет пространством,  попросту нас не достигают. Я думаю, что такая ситуация установилась сразу после Большого взрыва. Внешние слои материи, создавая вовне новое пространство, приобрели с самого начала сверхсветовую скорость. В противном случае наша Вселенная не остыла бы до температур, пригодных для зарождения жизни.  Галактики на периферии с их мириадами звёзд разогрели бы её внутреннее пространство,  и небо сияло бы до сих пор ослепительным блеском.
     Вопрос с тёмной энергией сложнее, я не понимаю, почему всё разлетается с ускорением, вместо того, чтобы замедляться, а потом начать притягиваться под воздействием сил тяготения. Рискну предположить, что там за пределами нашей Вселенной, находится реальный вакуум, без пространственной структуры, туда и устремляется плотная материя по естественной причине – заполнять всё собой. А здесь, внутри, этот процесс уже завершился, и всем правит гравитация, как ей и положено. Но это уже мои домыслы.  Так ли оно на самом деле, я не уверен.
       Ну вот, вкратце, моя  картина Мира», — я замолчал и посмотрел на Сергея.
       «А ты внятно объясняешь, — восхитился он, — я думаю, тебя поймут не только астрономы, он сделал ударение на первой «о», но и двоечники тоже».
      «В своё время, — похвастался я, -  ещё учась в школе,  мне частенько приходилось оставаться после уроков и объяснять ученикам красоту такого предмета, как астрономия. И это у меня получалось, не хуже преподавателя…».
       «Молодец, — снова похвалил меня Сергей и спросил, уточняя, — это у тебя всё, или, есть ещё что добавить. Может, ты забыл сделать какие-нибудь логические умозаключения. Мы с Рыжиком послушаем. Наверняка, вечерами ты рассказывал своему сыну что-нибудь не менее  интересное…».
       «Спасибо за напоминание.  С твоего позволения, я  продолжу, и именно по поводу логических умозаключений.  Своему сыну я  многое рассказывал, из выуженного мной у Вселенной.  Он у меня с нарушенной координацией, поэтому не может долго сидеть на одном месте и плохо засыпает. Я ему раньше читал на ночь, сочинённые мною рассказы, вместо сказок,  чтобы он поскорее уснул. Один из рассказов назывался так, «Дельфины с Европы».  Конечно, не из нашей старушки Европы, а с шестого спутника Юпитера.
     Так вот, на этом спутнике есть океан, он находится подо льдом. По размерам он больше нашего мирового. И там есть слои воды с плюсовой температурой. То есть существует оптимальная среда для зарождения жизни.  И если предположить, что жизнь там зародилась, как когда-то на Земле, то к сегодняшнему моменту она может иметь совершенные формы.  Она развивалась миллионы лет и образовала там достаточно сложные организмы. Что-то наподобие наших дельфинов. Они живут там под многокилометровым ледяным панцирем и плавают в абсолютной темноте, ориентируясь только при помощи своих сонаров. Глаз у них нет, за ненадобностью.
     И вот я как-то подумал, у них ведь тоже есть своё представление об окружающем мире, об их Вселенной. И они точно так же, как и мы, считают их верными и не сомневаются в своих научных выводах. Там, под водой, у них есть свой дельфиний Бог….
     Не также слепы и мы в своём видении мира, подумал я, рассказывая эту историю своему сыну. Вы бы видели, как блестели его глаза, когда он слушал мои бредни.....
     А ведь может статься, что и внутри атома на электронах живут люди. Их мир существует миллиардную долю секунды по нашим меркам. Но там, у себя дома на электроне,  жизнь их проходит  размеренно  и, не спеша. Они всё и везде успевают. И у них тоже своё представление о Вселенной, которое их устраивает и не расходится с их научными данными…
     Эти мои мысли может быть похожи на бредни, — закончил я, -  но они у меня уже очень давно».

                                          Глава VI  Основная.
                                             Часть II Моё место под Солнцем.

   «Да, мысли сверхматериалистичные, — сказал задумчиво Сергей, — Божественного я тут ничего не заметил. Поэтому перейдём ко второму вопросу и послушаем, как ты с этими мыслями живёшь. Не тяжело?
      «По-разному, — ответил я и продолжил, — сейчас ничего, а раньше, ты прав, тяжеловато было. Я помню себя почти с рождения, с одного года. Даже кроватку из камышовой соломки, в которую меня положила мама, когда вернулась домой из роддома….
       Уже тогда я почувствовал, в нашем мире что-то не так.
       Мне было хорошо только до трёх месяцев. Есть фотка, где я сижу, прислонённый к подушке, и на вид мне около полугода. Такой пухленький симпатичный крепыш. Потом я заболел. Сперва воспалением лёгких, потом ангиной, которая сменилась корью и потом опять воспалением лёгких. Начались мои испытания в этой жизни. Температура под сорок  палила меня, жуткие нескончаемые кошмары являлись по ночам и даже днём. В  «Розе Мира» Даниила Андреева, с его жруграми и  стэбингами,  и в «Божественной комедии» Данте, с его описаниями девяти кругов ада, описаны ужасы  и кошмары. Я читал о них потом.  Так вот эти кошмары  просто детские сказки по сравнению с теми, что я видел почти наяву, пока болел. Вижу порой и сейчас…
     Видать, то место, откуда меня выпихнули на Землю, было пострашнее болезненных видений бедного Даниила.  Там мне жилось не сладко, не сладко стало сразу и здесь, при моём появлении. Я знаю, не по своей воле пришёл я сюда, и со мной не заключали контракта на проживание.  Дескать,  если я буду честным, добрым, совестливым, много и тяжело работать, то мне за это что-то обломится. Ничего подобного.
      Только вот я не пойму, зачем мне была дана при рождении такая страстность, такая впечатлительность, такая пылкая влюбчивость… и не было дано ни жажды жизни, ни силы воли, чтобы с этим справиться.
     Я понимаю, мир такой, какой есть, и для жизни в нём надо приспосабливаться, надо работать локтями, уметь выбиваться «в люди» и успеть занять своё место под солнцем.
      Но у мягких, совестливых, добрых и  нежных – с этим плохо. Хорошо работают локтями другие: наглые, сноровистые, самоуверенные и нахрапистые. Из них получаются потом крупные бизнесмены, олигархи и политики.  А из таких, как я, — лузеры, неудачники и бомжи.
       Когда я выпил первый раз, это было на школьном выпускном, то сразу приобрёл алкогольные замашки, от которых  не могу освободиться до сих пор. Потом на первом курсе я выкурил первую сигарету и сразу стал курить по две пачки в день.  Тогда я ещё не понимал, что уже на крючке, что для меня в этой жизни не всё так просто, что таким, как я, здесь ничего не светит. Мы не просто сомневающиеся, скромные, безвольные и так далее…. мы – слабые, и наш земной удел незавиден.
       Помню, как вначале второго курса на картошке  я впервые  бросал курить.  Курительный стаж тогда у меня был, всего ничего — один год, и двое друзей подрядились со мной на этот шаг. Но во что это вылилось, стыдно вспоминать и сейчас. Как я не крепился, вытерпел только пол дня и уже после обеда снова закурил. Друзья  оказались покрепче. Лёша закурил через два дня, а Боря через две недели.  Боря вообще был особенный, мне даже тогда показалось, что он даже не терпел, что это для него ничего не стоило.  Какой же был праздник для меня, когда все закурили опять, и как я себя ненавидел за свою слабость. Потом я очень долго считал себя полным ничтожеством. 
       Сейчас я понимаю – не во мне было дело. Люди бывают разные. Закон природы – выживает сильнейший, действует не только в животной среде. Тут не о чем спорить. Развитие в нашей Вселенной не происходит другим способом, кроме борьбы за место под солнцем. Сине зелёные водоросли когда-то насытили нашу планету  кислородом, они жили в любви и согласии. Потом, одна из них, вместо того, чтобы заниматься фотосинтезом, прямой своей обязанностью, взяла и сожрала другую. Это был акт чудовищной несправедливости, но именно он дал толчок к многообразию жизни, и, в  конечном счёте, к появлению людей на планете. Из этой цианобактерии  произошла первая амёба, у которой появилось свободное время. Можно было теперь не работать, как все, а заниматься совершенствованием. Процесс развития был запущен. Нравится нам это или нет, но это факт. И в других мирах, я думаю, всё точно также.
      Поэтому когда мы ропщем на судьбу, клянём политиков и олигархов, недолюбливаем успешных бизнесменов, попутно завидуя им, мы просто сотрясаем воздух. Жизнь устроена так, как устроена. Ни больше, ни меньше…
      Ведь кто такие олигархи и бизнесмены, и у кого из них  получается лучше наладить своё дело и быстрее разбогатеть? У самого умного, талантливого или работоспособного?
       Не  факт. Умных, больше среди учёных, талантливых – среди художников и поэтов, работоспособных – среди спортсменов. Настоящим бизнесменом становится тот, кто может навязать свою волю другим, кто может заставить других работать вместо себя.
       Кто всегда выигрывает в конкурентной борьбе?
       Тот, у кого выше производительность труда и кто сумел оптимизировать свои расходы. То есть, те бизнесмены, у которых люди работают больше, а получают меньше. Но ведь люди этого не хотят, они хотят обратного. Тогда надо их заставить работать, сломить их волю, запугать, унизить. Обычный человек не будет этим заниматься. Чтобы построить успешный бизнес, надо от самого процесса получать удовольствие. Но удовольствие от унижения другого – это не каждому по душе.
      Я понимаю, успешные бизнесмены толкают прогресс. Они не дают заплесневеть человечеству. Это дрожжи цивилизации, и именно они улучшают жизнь. Но  за всё в этом Мире надо платить, и при этом надо не забывать, что на алтарь прогресса всегда кладутся  человеческие судьбы.
      А что же  делать  другим, которых, как правило,  большинство? Что делать тем, кто не может получать удовольствие от унижения другого.  Становиться самому унижаемым, опускаться на дно – это тоже не выход.
      Пока меня всегда выручал мой ум, моя палочка-выручалочка. Но ум тоже может ошибаться, уму трудно различить навязываемые ему истины от настоящих — тех, которые он должен выудить сам у Вселенной. И где критерий истинности?  На что опираться, чтобы сделать правильный выбор?
       Ни на что.  Кроме времени других критериев нет. Только по его прошествии, иногда достаточно длительном, становится понятно, что ты выбрал.   Очень часто оказывается, что  выбрал ты  не то, но изменить уже ничего нельзя.
        Неужели нет подсказчика, кто бы смог помочь?
        Такой подсказчик есть, это наша интуиция. Она всегда безошибочно знает, что нам нужно. Необходимо только следовать её подсказкам.
        Мой друг, Алексей, предполагает, что под видом интуиции  действуем мы сами, только с той стороны. Мы уже прожили один из вариантов нашей жизни и теперь направляем себя оттуда в этой, ещё не прожитой.  Когда мы принимаем помощь от самих себя, то следуем  интуиции, и всё у нас получается. Когда противимся, то тот, который с той стороны, начинает действовать жёстко, порой жестоко и не церемонясь. Ведь мы с ним одно целое, и тому мне виднее, что делать со мной  этим.  Надо только всегда знать, что тот, который вмешивается в мою жизнь оттуда, действует для моего же блага. Это становится понятным опять же по прошествии времени.
      Но так думает мой друг, и спасибо ему за это. Мои мысли куда проще. В своё время я представлял другое. Ещё учась в школе, в девятом классе, приготовив дома уроки, я подолгу сидел на стуле,  обхватив голову руками, и думал, что нашу планету отдали в распоряжение лаборантам из сверхцивилизации.  Они где-то учатся, там, в своих вузах, а производственную практику проходят здесь, на Земле. Экспериментируют. В одном месте один лаборант капнул грязной водой  — вот тебе ураган, в другом другой стравил нации в братоубийственной бойне – вот тебе война. Нам отсюда непонятно, почему так, почему несправедливо и жестоко, но на поверку всё просто. Земле не повезло с лаборантами. Они все оказались двоечниками, и в особенности те, которые проводят опыты над нашей Россией.
      Но специально, конечно, сверхразвитая цивилизация не собирается нам насолить. Слишком большая честь для нас. И лаборанты сами по себе ни хороши, ни плохи. Мы же, когда проводим опыты над мышами, не сильно переживаем за их судьбу. И  я, когда на рыбалке нанизываю червяка на крючок, тоже не очень обращаю внимание, почему он так извивается. Но ведь я никакой не садист, я обычный человек, порой даже  сентиментальный. Мне бы задуматься, зачем мне рыба, зачем её надо вытаскивать  из воды, исконной её  стихии? Неужели она чем-то провинилась передо мной? 
     К своему стыду,  я всегда получал от этого  занятия  удовольствие, с самого раннего детства. И как от этого избавиться, не знаю до сих пор.
     Один раз, рыбача  с удочкой  на Селигере, я простоял по пояс в холодной воде четыре часа. Сейчас не помню уже, поймал ли чего, но я не только не простудился, но даже не чихнул ни разу.
       Теперь, по прошествии лет,  в отличие от себя школьника, я уже не думаю, что виноваты какие-то там лаборанты.  Мы сами всё творим, и плохое и хорошее. И хорошо, если делаем это поровну. Это ещё, куда ни шло.
        Мне  вспоминается раннее детство, самое счастливое время. В магазинах тогда было всё очень скудно, особенно с мясом. На нашей улице почти все выращивали поросят. Кормили их из соски и ухаживали за ними, как за малыми детьми. Многие давали им ласковые прозвища, сами выгуливали их, чесали и мыли. А потом, когда поросята подрастали,  убивали их с первобытной жестокостью, не испытывая никакой жалости. И это делали мы, русские люди, делаем и сейчас, но уже не повсеместно и не с таким азартом. У некоторых из нас зародились сомнения….
       Знаешь, я очень долго стеснялся быть русским.  Я, когда писал письмо самому себе в будущее, то представлял себя не здесь в России, а в Австралии».
       «Что за письмо»? — поинтересовался Сергей.
 «В жизни у меня бывали минуты отчаяния, иногда очень часто, — продолжил я, — чтобы избавиться от этого чувства, я брал в руки тетрадь и писал письмо самому себе. Но не теперь живущему, а другому, тому, который появится после моего ухода.  
      Я подумал, раз я смог появиться один раз, то почему бы не быть  и второму.  Вероятность Пуанкаре этого не запрещает.  После моего ухода всё может повториться, и я буду снова. Снова буду жить, ничего не зная о себе предыдущем,  буду  страдать и отчаиваться. Тогда я и решил написать письмо в будущее, самому себе. Я решил рассказать тому мне, который будет,  всё, «как на духу», о  себе самом,  или, точнее, о  его-моей предыдущей жизни. Он сразу поймёт меня и узнает, без малейших усилий, ведь это буду я сам. Он обрадуется этой весточке, и отчаяние покинет его. Я помогу ему в этом.
       Так вот, когда я писал это письмо, а я долго его писал, то представлял себя не в России, а в тёплой Австралии. Не пойму только почему..».  
      «Ты не запутался, — перебил меня Сергей, — то ты здесь, то ты там,  то ты есть, то тебя нет, то ты снова желаешь быть. Ведь совсем недавно ты мне рассказывал, что будущих жизней нет. И делал это достаточно убедительно, а тут вдруг письмо самому себе»?
      «Ты прав, — ответил я, потирая виски, —  с логикой у меня на этот раз не получилось.  Она стала похожей на ту, к которой пришёл английский судья, предписавший студенту не пить содовую».
      «Тогда, может, расскажешь о себе австралийском в следующий раз, — предложил Сергей, — а теперь перейдём к Богу, — в его голосе послышались торжественные нотки, — я чувствую у тебя к Нему много вопросов»?

                                  Глава VII
                                             Есть ли у Бога душа?

      «Не угадал, у меня к Нему нет вопросов», — сказал я холодно.
      «Это почему»?
      «Потому что Его нет, и никогда не было».
      «А если серьёзно».
      «Если подходить к делу серьёзно, то надо сначала определиться, о чём или о Ком, мы будем вести речь и не стесняться глупых вопросов, которые всегда на языке. Таких, например, как:
       Кто такой Бог, зачем Он нужен, и можно ли без Него обойтись.
       А то мы знаем Его пока только по картинкам из Библии, где Он сидит на облаке или расхаживает по райскому саду и, как строгий отец, наказывает Адама и Еву за мнимые провинности.
       Поэтому, чтобы не было разночтений и разговоров ни о чём, мне хотелось бы определиться  с главными характеристиками Бога. Желательно, чтобы они были простыми и понятными, и их было не так много.
       Начну с определения: Бог, как я думаю, это сущность не тождественная природе. То есть Он – нематериален, и  это Его главное качество. Тут у меня вопросов нет.
       Перейдём теперь к другим характеристикам, я предложу две: Бог – всемогущ и Он же — всеведущ. Эти характеристики я даю в неразрывной целостности и дальше объясню почему.
       А пока ещё одно пожелание, это уже лично от меня, хотелось бы, чтобы Он был в единственном числе.  На горе Олимп в древней Элладе их проживала целая куча. Они вмешивались в дела людей, устраивали раздоры, совокуплялись с земными женщинами, производя на свет героев, но к тем богам (с маленькой буквы), я думаю, наше теперешнее отношение достаточно снисходительное.  Их уже никто не воспринимает всерьёз и не думает о них, как вершителях судеб.
       Но Бог вообще, как Вселенское мировое Сознание, как Творец бытия, тот, без которого и волос с головы не упадёт, этот Бог и сейчас вызывает священный трепет. К нему я и направлю свои стопы.
 Если нет возражений, я продолжу».
      «У меня нет», — сказал рыжий мальчик и посмотрел на Серёжу.
 Тот согласно кивнул.
      «Начнём с акта творения, — я пустил нотку торжественности, — хотя нет, ещё одно маленькое отступление. Когда материалист в  логических построениях мира берёт за первооснову природу, ему всегда задают вопрос: а откуда взялась материя, кто её создал? Я не буду спрашивать, откуда взялся Бог и кто Его папа. Мне это даже неинтересно, был и был целую вечность сам в себе и ладно. Хотя и тут есть неувязка, если Он существовал вечно, ничего не делая, а потом с половины вечности решил начать творить, то половина вечности, математики об этом знают, это тоже вечность и момент творения в таком летоисчислении вряд ли вообще возможен. Но это уже мои придирки. Мир существует, я – тоже, а Ахиллес легко обгоняет черепаху, чего бы там  не напридумывал  Зенон.
      Но вернусь к творению. Если Бог был чистое незамутнённое сознание, то зачем Ему захотелось испачкаться, зачем понадобилось создавать утяжелённую несовершенную материю, которая давит нас и Его самого не слушается?
Что за блажь? Чистое незамутнённое сознание Его помутилось или гордыня обуяла? А может страсть захлестнула, или подначил кто?
  Получается, что Ему в самом себе перестало чего-то хватать, но ведь Он само совершенство.
      Теперь перейдём к двум основным Его характеристикам, которые я обещал рассмотреть в единой связке, и неспроста.
Бог всемогущ и из ничего в одночасье сотворил весь окружающий мир. Думаю, это возможно, и мне даже кажется, что сделал это Он с определённой целью, каковой до сих пор с нами не поделился. Его всемогущество в этом акте творения я не подвергаю сомнению. Другое дело – всеведение. Тут я не на Его стороне. За то, что Он сотворил, Он должен и ответить.
Ведь мы помним, что ни один волос с головы… и так далее.
      Для подтверждения своих сомнений  я расскажу об отчаянии, которым, как мне кажется, Мир наполнен доверху и приведу лишь два примера. Не знаю, стоит ли мальчику слушать».
      «Пусть, — сказал Сергей, — ещё неизвестно, что ему предстоит в будущем. Рассказывай».
      «Итак, — начал я, — в первом случае я был участником происходящего и может даже виновником его,  во втором — всего лишь свидетелем, но и там и там всё происходило на моих глазах. Первый случай тебе не понравится, — обратился я к Сергею, — но ничего не поделаешь,  это  моя жизнь. Так что слушай… те», — прибавил я множественную частичку, взглянув на рыжего мальчика, и продолжил.  
       «Мы тогда только приехали с Севера. Пустая квартира, мебелью мы ещё не обзавелись, и купить её было негде, в холодных  комнатах было неуютно, топили плохо, и впервые  у нас наступило безденежье. В Средней полосе люди никогда не жили богато, не живут и сейчас. И вот жена как-то принесла домой котёнка, чёрного, худого, облезлого. Назвали его Стёпой, в честь предыдущего котейки,  жившего с нами в Надыме. Того загрызли собаки, но я тогда ещё не переживал по такому мелкому поводу, у меня тогда был другой бзик, навязчивый, но важный, и как мне казалось – неразрешимый. Девяносто процентов мужчин болеют им, а в молодости и все сто. Столкнулся с этой проблемой и я, и чуть не сломался.
      Но здешняя жизнь уже кроилась на другой лад, глупые переживания уходили в прошлое. Свобода предпринимательства, новая квартира, сын родился, и чёрный котик был как нельзя кстати. Он быстро вырос, превратившись в красивого отважного кота. За хозяина признавал только меня. Брат моей жены (до сих пор я путаюсь в шуринах, золовках и прочая…) в моё отсутствие не мог даже войти в мою комнату. Стёпа шипел, а точнее рычал на него, как маленький тигр.
       Я тогда только-только занялся бизнесом, работал по командировкам, ездил в райцентры заключать договоры на поставку товаров. Машины у меня ещё не было, и я вставал рано, чтобы успеть на первый шестичасовой автобус. Помню, попив чайку, в пять утра (я тогда ещё завтракал, но уже не так много, как на Севере), и, имея несколько минут в запасе, я позволял себе поваляться на диване.  Эти минуты были самыми сладкими.  Солнце, показав красноватый краешек, медленно поднималось из-за горизонта, его первые лучи пробивались через окно и ярко освещали комнату.  Они  доставали до моего дивана. В их золотисто прозрачных эллипсоидах плавали мелкие соринки, не видимые без света. Это утреннее солнце не было ослепительным, на него даже можно было смотреть, не  жмурясь. Говорят, это полезно.  
     Я ставил рядом на табурет будильник и заводил его на десять минут вперёд, чтобы нечаянно не уснуть. Стёпа мне тоже в этом помогал  по мере своих кошачьих сил. Он забирался ко мне на грудь и громко муркотел, преданно глядя в глаза. Он, как теперь и Элен, был абсолютно уверен, что я принадлежу только ему  и что мне приятно слушать его мурлыканье взахлёб.   
      И вот как-то на второй год нашего пребывания в Средней полосе, когда мы уже совсем освоились и почти привыкли к безденежью, наш Стёпа заболел. Сразу этого никто не заметил. Я по целым дням в командировках, жена с утра до вечера на работе, сын в детском садике, короче, когда обратили внимание и повезли в ветлечебницу, было уже поздно. Ветеринар сказал, последняя стадия мочекаменной болезни, ничего нельзя сделать. Организм полностью отравлен  продуктами выделения. Он не соглашался помочь, понимая бессмысленность любых усилий, и на всякий случай обвинил меня, ведь мы в ответе за тех, кого приручаем, но, видя моё подавленное состояние, и, ощутив в кулаке предложенные  деньги, он всё же сделал операцию, дав коту на выживание один шанс из ста. Сделал он это скорее для моего успокоения, чем для реального исправления дел. Но успокоение оказалось ложным, лучше бы он меня не послушал и усыпил кота.
    Как известно, надежда умирает последней.  Я привёз Стёпу домой и стал выполнять предписанные процедуры. Стёпа сам уже в туалет ходить не мог, и, чтобы его организм не отравлялся дальше, мне надо было из его тельца выдавливать мочу, нажимая руками на живот.
     Уединившись на кухне, я стал это выполнять. Бессмысленность и жестокость  «лечения»  я осознал позже, когда всё кончилось и достаточно трагично.   Жена с сыном, чтобы не слышать жутких криков, закрылись в спальне, а я продолжал упражняться со Стёпой, надеясь на обещанный шанс. Я укладывал его на стол и давил на живот. Он орал, как резаный, я кричал тоже, моча вытекала на стол, и я вытирал её своим полотенцем. Потом кот затихал на время, я тоже. Пока он лежал без движений, я валился на пол без сил, чтобы хоть немножко передохнуть. Через какое-то время, мой жалкий котейка начинал снова кричать, и я снова надавливал ему на живот. Так мы мучили друг друга всю ночь. Под утро Стёпа затих и умер. Затих и я, забывшись в коротком кошмарном сне.  Когда рассвело, я вынес его во двор и закопал под своим окном. Грунт был плотный, с битым кирпичом, но я не чувствовал усталости, я долбил его ломом, смахивая со щёк солёный пот. Он был смешан с моими слезами. В небо я уже не смотрел, я знал, что никого там нет.
       И это было бы всё ничего, не так трагично, если бы я сам не сыграл жуткую роль в этой истории. Незадолго до своей смерти Стёпа стал ходить мимо своего кошачьего унитаза, а  я, не зная истинной причины, тыкал его мордочкой в его испражнения. Я в этом не виноват, меня так учили в детстве, думая, что насилием можно изменить природу. 
Но Стёпа не обижался на мою жестокость, он по-прежнему шёл ко мне на руки и продолжал любить меня. Он смотрел на меня своими преданными глазками и всё понимал,  он жалел меня…. убогого.  И сейчас жалеет и любит. Я чувствую это.
      Как часто в нашей жизни всё бывает поздно и потом невозможно ничего исправить. Когда-нибудь я встречусь с ним и попрошу у него прощения, я в это верю…»
      Я замолчал, желая услышать сочувствие.
     «Бог тут ни при чём, — констатировал Сергей, — ты сам виноват. И кот не человек, не стоит по нему так убиваться. Многие вообще не любят котов, это не собаки».
     «Я знаю, — начал я горячиться, — кот не собака, собака не человек, а курица не птица. Но это моя жизнь, и я с детства люблю котов и кошек, а собак не очень. То, что я себя скверно повёл в этой истории, соглашусь, но что же Он мне не помог, не подсказал, как нужно. Выходит, Он заранее знал о плачевном финале, или Сам его подстроил. Сидел, сложа руки, а потом ими  потирал от удовольствия….
…… Ладно. Сейчас я расскажу другую историю, более жуткую».
       «У меня нет собаки, — сказал неожиданно рыжий мальчик, — а кот есть. И кошка тоже, и я их люблю. Они пушистые и мяучат».
       Мы с Сергеем раскрыли рты.
       «Франц Кафка, — подумал я, — и мальчик, и Тихий океан, и наш маленький кораблик, бегущий по голубым волнам.  Только Кафка мог описывать такие картины, но то были бредни почти помешанного, а со мной всё происходит на самом деле». 
       Я закрыл рот и взглянул на небо. Тучка рассосалась, дождь так и не начался. Рыжий мальчик смотрел на меня удивлённо. Вид у него был растерянный, в глазах застыли слёзы.
       «Серёжа, отведи его  вниз к маме, — попросил я, — следующий рассказ будет не для слабонервных, и уж точно не для детей».   
       «Я бы послушал», — возразил Рыжик, пуская в голосе нотку жалости и незаметно смахивая слёзы.
       «Там про голых тётей будет, — соврал я, — тебе ещё рано такое».
       Мальчик нехотя повиновался, и Сергей повёл его вниз под навес. Через минуту он вернулся.
       «Знаешь, — Сергей удивлённо поднял брови, — его мать не рыжая, она блондинка, и очень красивая»
       «Иностранцы охочи до наших баб», — хотел сказать я, но промолчал.
       «Разговор вообще-то у нас о Боге, — продолжил я, — мальчонке я соврал, как ты понял. Слушай дальше.
      Произошло это раньше первого случая, ещё на Севере, я тогда строил газопровод Уренгой – Помары – Ужгород. Работа была ответственной, но интересной.
Бригада под моим руководством производила монтаж газоперекачивающих агрегатов  фирмы «АЭГ – Канис». Я познакомился с её шеф-инженером молодым интеллигентным немцем Буркхардом, который осуществлял надзор. Ему было тридцать два, мне двадцать пять. Меня только назначили начальником самого северного участка и я уехал в Новый Уренгой принимать от заказчика турбины.   Буккхард меня ждал на «КС  Правохеттинская», чтобы совместными усилиями произвести такелаж и начать работы. Сначала он меня побаивался, как и всех русских, полагая, что я как-то связан с КГБ и  подстрою ему какую-нибудь пакость. Но потом мы с ним подружились, и у нас получилась лучшая компрессорная  на Севере.
      В тот день, в который всё произошло, я возвращался из Нового Уренгоя. Оставался последний перегон  Пангоды – Старый Надым. Я ехал по старой сталинской  узкоколейке, которая строилась в пятидесятые в заполярье и должна была протянуться от Салехарда до Норильска. На моём участке между Уренгоем и Старым Надымом она была действующей. По ней бегал, а вернее ходил, судя по той скорости, с которой он передвигался по кривым рельсам, маневровый тепловоз. Он таскал за собой небольшой грузовой состав, обычно состоявший из нескольких открытых платформ.  На них возили оборудование для компрессорных станций. Вёз турбины и я. В Пангодах прицепили ещё несколько платформ. Молодых солдатиков первогодков отправляли с машинами-вездеходами «Урал» на уборку урожая в Казахстан. Освоение целинных земель было в самом разгаре.
       Здесь я сделаю отступление. Эта история настолько страшна, что я её никому не рассказывал. Мы уже привыкли к войнам, к терактам, к захвату заложников, к тому, к чему в принципе привыкать нельзя.  По телику постоянно мелькают кадры, где по опухшим скелетикам голодных детей ползают мухи.  Этим уже никого не удивить. Человек странное существо,  ко всему привыкает, даже к жизни в концлагере, но то, что случилось на этом перегоне,  к этому я не привыкну никогда и никогда не забуду.
       Я тогда считал себя взрослым, ответственным за свою судьбу и всё такое прочее. Верил в добро и справедливость и по-прежнему полагал, что если я буду честным,  много трудиться, помогать ближним, то обязательно мне воздастся ещё в этой жизни. Правда, это не мешало мне ревновать жену до безумия, а, значит, ума я ещё не нажил. Поэтому ехал я всю дорогу, опустив глаза, не обращая внимания на ребят, и постоянно прокручивал в голове сцены жизни моей жены до меня. Мой мозг был настолько распалён этими картинками, обычно с самыми мельчайшими подробностями, воображение у меня хорошее, что я боялся как-нибудь не сорваться и не натворить дел, исправить которые уже не представится возможным. Поэтому вдогонку к куреву я завязал и со спиртным, чтобы всегда быть с адекватной головой. Это впоследствии мне пригодилось. Ребята-солдатики предлагали мне сто грамм для знакомства, но я отказался. К тому же, в пику жене я решил стать хорошим и уже потихоньку привыкал говорить «нет», когда это было необходимо.
      Надо отдать должное  ребятам,  долго они меня не упрашивали, выпили сами, оказалось, что много, потому что принялись  играть в догонялки. Я не волновался, скорость тепловоза была небольшой, километров десять – пятнадцть, можно было спрыгнуть, сорвать пару боровичков и успеть обратно. Машинист всегда возил  с собой ружьё, поохотиться на глухаря или косулю. Места были дикими, ещё нетронутыми цивилизацией. Когда мы переезжали через небольшой ручей, я вдруг очнулся от своих невесёлых мыслей и  почувствовал что-то неладное.  Ребята уже не бегали друг за другом, а кого-то искали.
      Я поднялся и попросил всех успокоиться. Потом мы  пересчитали друг друга. Одного парня не хватало.
      Может соскочил где-то по нужде и не успел запрыгнуть, — предположил я. Попросили машиниста остановиться и дать задний ход.
      Через полкилометра парень нашёлся. Он лежал на шпалах между рельсов весь в крови с белым как мел лицом. Сперва мы подумали — мёртвый. Я соскочил с платформы и подошёл к нему. Ребята попрыгали следом и сгрудились вокруг меня. То, что мы увидели, повергло нас в шок. У парня были отрезаны обе ноги по самый пах и правая рука по плечо. Когда я наклонился к нему, чтобы поднести циферблат часов к губам и проверить дышит ли он, парень вдруг очнулся и, ещё ничего не соображая, всё же он был прилично пьян, засмеялся звонко, ещё по-детски, и спросил: что стоим?  Почему не едем?
     Никто не шевельнулся. Он обвёл нас любопытным взглядом, а потом посмотрел на себя. Он сразу всё понял. Кое-как опершись на оставшуюся здоровую руку, он приподнялся и сказал спокойным трезвым голосом: ребята, добейте меня, не оставляйте таким жить.
      Солдатики, они были ещё совсем молоденькими, впали в транс, а я, чтобы не сойти с ума, начал действовать. Над трассой, достаточно низко, летел вертолёт. Я сбегал к машинисту, взял у него ружьё, патроны и стал палить в небо, стараясь привлечь внимание лётчиков. Я стрелял, перезаряжая и перезаряжая, а истекающий кровью парень умолял выстрелить в него.
     Я этого сделать не смог.  Вертолёт улетел, патроны кончились, и он умер сам через полчаса. Никто даже не попытался ему помочь. Он лежал с открытыми остекленевшими глазами и смотрел в небо. Там должен был быть Бог. Посмотрел туда и я, но никого не увидел. Его там не было, Его не было нигде. Мы завернули остывающие куски плоти в солдатскую шинель, которую должен был носить на уборке урожая этот мальчик,  и поехали дальше.  Жизнь продолжалась.
      Религиозные адепты могут сказать, что и здесь можно найти оправдание и тут есть божественный промысел.  Из парня мог получиться Гитлер или Сталин, или Чикатило, но Бог упредил и убрал его из этого Мира. Неправда. Нет тут никакого промысла, а есть чудовищная несправедливость. Сталины с гитлерами и с чикатилами в придачу вырастают совсем из других людей, и даже как будто под чьим-то присмотром. А из этого парня не вышло бы злодея, как  из моего Стёпы – тигра. Хоть Стёпа и рычал всегда громко, но никого и никогда не укусил.
     Так что лучше, чтобы в этих двух случаях Бога не было. Пусть будет просто бездушная  Природа со своим принципом — выживает сильнейший. Она методом проб и ошибок устраивает всё что угодно, к ней я претензий не имею. Правда, тогда  и цель у неё должна быть великая, иначе и ей не оправдаться в моих глазах.
     Иногда, вечерами, когда мне бывает тоскливо и неуютно, когда жизнь кажется лишённой смысла, мне вдруг вспоминается этот парень, который просил его добить.  Мой Стёпа, когда умирал, кричал очень громко и цеплялся за жизнь, а этот парень умолял добить его тихо, и это было страшнее....
…… Что ты на это скажешь», — обратился я к Сергею, сделав паузу.
     «Ничего, — ответил он, — ни говорить, ни комментировать я не буду. Соглашусь с тобой,  всё это слишком тяжело, и ни для примера, ни для наказания не годится».
      «Есть у меня одно прозрение, — сказал я, — которое может хоть частично оправдать Его, или Его замысел, если таковой, конечно, был. Ему захотелось любви, но не той суррогатной, когда все тебя славословят, а на самом деле никто не любит, Ему захотелось настоящей любви, когда любишь другого больше, чем себя. Без такой любви жизнь не может быть полноценной, но…. Он захотел сделать другое, таким же совершенным, как Сам…. и замысел этот не удался.
      Но и это не оправдание…. мне проще думать, что Его нет. И в этом, чем дольше я живу, тем больше удостоверяюсь».
 « О Боге я послушал, — вздохнул Сергей, — попробуем перейти к душе, что ты о ней думаешь?  Хотя я уже догадываюсь что».
      «Душа – эфемерна, — начал я, –  скорее всего, она придумка тела, хитрая придумка, и нужна лишь для того, чтобы скрыть наши истинные намерения. Это тело, а не душа, жаждет жизни и стремится к бессмертию. У бесплотного нет потребностей, тому ничего не надо, кто сам под вопросом.
     Самое большое человеческое желание –  преодоление смерти. Но вечной жизни хочет не душа, она бессмертна по определению, к вечной жизни стремится тело. Оно заказывает всякие научные исследования, чтобы продлить себя в веках…
     Но природу не обманешь. Тысячи, десятки тысяч учёных работают по заказу сильных мира сего и тратят кучу денег. И что? Результат всем известен — семьдесят, восемьдесят, максимум девяносто лет, вот и весь человеческий срок. Лучше семьдесят, потому что следующие двадцать лет для большинства не жизнь, а  существование. Поэтому смысла в эфемерной душе я не вижу..».
       Я смолк и посмотрел на Сергея.
       «Да, коротко и лаконично, — сказал он, — но неужели у нас внутри  ничего нет,  кроме материального? А как же наши мысли, их нельзя пощупать, но они есть».
       «Как тебе сказать, — замялся я, -  в том, что в человеческом естестве есть нечто не совсем материальное, я не сомневаюсь. Я бы назвал это субстанцией второго порядка. Её  сам человек в себе и вырабатывает, пока живёт. Внутри мёртвого никакой души нет, с этим согласны и все религии.  Так вот, если душа не материальна, то ей должно быть всё равно, где она находится. Зачем ей привязываться к какому-то конкретному телу? Она тогда поневоле примет качества человека, в котором живёт. Но зачем это ей надо?                                                                                 Говорят, что для  её же совершенствования. Странное предположение, совершенствовать то, что ни в чём не нуждается.  Мне кажется, всё гораздо проще, если Бога нет, то нет и души. Вместо неё — симбиоз тела и той субстанции, которую мы вырабатываем, пока живём на белом свете. По принципу троллейбуса, пока по проводам течёт ток, электромагнитное поле вращает двигатель, и троллейбус едет.  То есть, он живёт.
      Внутри нашего мозга по нейронам тоже бегут электрические импульсы. Они образуют  своеобразное поле-ауру внутри и вокруг нас. Если это образование назвать душой,  я буду не против, я только ещё раз уточню,  всё это относится к живому человеку. Если мы отбросим «рога» троллейбуса от электрических проводов, то сам троллейбус отбросит «копыта». То есть дальше он уже не поедет, он умрёт, превратившись в груду бесполезного металла. Куда, спрашивается, делась его душа-поле, в кого переселилась? Никуда и ни в кого, она исчезла, растворилась, превратилась в ничто. Можно ли её реанимировать? Можно, стоит только подать ток в провода. Так и с человеком, и не только с ним. Душа-аура есть у всех: у животных, у растений, и не только у них. Любое тело, внутри которого есть движение, будь то Земля, Солнце, нагретый камень, прибрежный залив или океан в целом – тоже одушевлены. Они живы и ничем не отличаются от нас, но… опять же, пока живы мы и пока мы это понимаем».
      «Я маме всё расскажу», — сказал рыжий мальчик, повернулся и стал спускаться на нижнюю палубу.
      «Не понял, — возмутился я, — расскажу – это похвастаюсь или наябедничаю? Ни спасибо, ни до свидания.  Вот тебе и немец. Сдаётся мне, наши женско-русские гены пересилили».
       «Интересно, как к его рассказу отнесётся  блондинка, то бишь его мама, — сказал задумчиво Сергей   и, обратившись ко мне, добавил, -  у тебя всё,  или есть ещё о чём поведать»?
        «Я могу много чего рассказать и  о чём  поведать, — вздохнул я, — но хотелось бы уже и тебя послушать. Тем более, мы прибываем».

                                    Глава  VIII    Все мы философы.                                                                
                                                                      Рыбная ловля.

      
           Показался берег.
       «Райатеа, — сказал Сергей, — конечный пункт. Поедем сейчас к водопаду, там есть приличный шалаш, в нём и заночуем».
       На пристань первыми сошли рыжий мальчик и его мама. Потом не спеша двинулись все остальные. Мама держала мальчика за руку, тот постоянно ей что-то говорил,  оборачиваясь в нашу сторону, и тыкал в нас пальчиком. Стройная блондинка никак не реагировала на действия сына и не обернулась ни разу. Я её понимаю, двое русских мужиков не лучшая компания даже в России.
     На пристани Сергей взял такси и долго объяснял по-французски загорелому пожилому креолу, куда нас везти.
     «Непонятливый какой-то, — разозлился Сергей, — не знает, как проехать. Я подозреваю, что он русский».
      Но мне так не показалось, креол как креол, добродушный и благообразный. Немного полноватый, всё время улыбается.
Мы сели в такси, Сергей спереди я сзади.
      «Etes-vous russe»? (эт ву рюсс – вы русский), — сразу взял быка за рога Сергей.
      «Non, точнее, oui,  je suis russe (ноу, точнее, уи, жё суи рюсс, нет, точнее, да, я русский)», — забормотал креол.
     «В смысле, — переспросил я по-русски, чуть наклонившись вперёд, — тоже потомок Грибоедова»?
     «Нет, — ответил «креол», — я приехал сюда год назад».
     «А что так, — поинтересовался я, – надоело на Родине»?
     «Надоело постоянно объяснять таким, как вы, — неожиданно грубо и откровенно сказал он, — вы только не обижайтесь, — поправился он».
     «Нас с Серёгой трудно обидеть, — самоуверенно заявил я, — мы сами можем, кого хочешь.  Давай лучше знакомиться, — я привстал с сидения, — я Пётр, он Сергей….». 
     « А я, — подхватил таксист, — я Виктор, из Курска. Если вам на самом деле интересно, могу рассказать, как и когда прибыл на этот прекрасный остров и зачем».
     «Валяй, — согласился я, — рассказывай и без церемоний, обращайся к нам на «ты». Я думаю, мы с тобой примерно ровесники».
     «Наверное, — Виктор кивнул головой и стал рассказывать. — У меня был бизнес в Курске, я был хозяином сети мебельных салонов. Лет пять назад в материальном плане всё было в полном порядке. Надо сказать, что тогда я только материальное и ценил. Не умеющих зарабатывать считал неудачниками и лентяями. Работал сам помногу и других заставлял. Но года три назад что-то стало расклеиваться  в моей жизни. Самое удивительное, меня вдруг перестала интересовать конечная цель моих усилий, а именно, деньги.  Я автоматически ходил на работу, спрашивал с подчинённых, но сам уже вовремя туда не являлся, и всё потихоньку начало разваливаться. Когда-то я мечтал сделать крепким свой тыл, заработать денег, отдать в управление бизнес, думал, что в отместку за это, благодарные жена с дочерью и, ставшие почти родными работники, будут обеспечивать мне счастливую старость. Но, оказалось, что подстраховаться в нашей жизни ни от чего нельзя, а отложить на потом её лучшие моменты тем более. Всё бывает только здесь и сейчас. Особенно подстраховка становится бессмысленной, когда уходит кто-то из близких, и необязательно человек. У Бари Алибасова на пожаре сгорел кот, так он переживал сильнее, чем когда умерли его родные, и ничего кощунственного в этом нет. Вообще, человек слишком самонадеянно узурпировал на Земле своё право на существование. Всё живое имеет равные шансы, и этот «неестественный» отбор, который организовал сам себе человек, долго не продлится. Природа исправит свою оплошность, я думаю, максимум лет через сто.
     Так вот, был у меня пёс, пёсик, который жил у меня в квартире и был, как член семьи. Жена и дочь в нём души не чаяли. И вот однажды на моих глазах его переехала машина, сломав ему хребет.  Я подхватил его на руки, заметался, побежал к ветеринару, но не добежал. Иногда всё случается очень быстро. Я запомнил только, как он тихо скулил и лизал мне лицо и руки. Наверное, ему было больно, но он меня не укусил. Он не человек и не мог отыграться за  жестокость другого.
     Я пришёл на работу после этого и вдруг понял, что всё здесь чужое: и труд не интересный, и люди – не мои. Мне даже стало обидно, что я частенько, особенно за рюмкой, бывал с ними откровенным, изливал  душу, надеясь на взаимность. От этого прозрения мне стало дурно, и я ушёл домой, но и там не нашёл тепла. Тепло было, но где-то в другом месте. К тому времени из пяти салонов у меня остались лишь два. Сказывалось не только моё нерадение, но и отношение к предпринимательству в нашей стране.
     Я переписал остатки собственности на жену и работников и уехал, ни о чём не жалея. Вот уже второй год, как я здесь».
     «Тоска не гложет»? – поинтересовался я.
     «По первоначалу было, я ведь русский человек. Через три месяца я даже пытался вернуться, уезжал в Россию, в родной  Курск.  Но там мне стало неизмеримо тоскливее. Я вернулся обратно  на Райатеа, и с тех пор тоской больше не страдаю. Шорты, шлёпки и панама, вот все мои заботы, — весело сказал Виктор, — таксую часа три-четыре в день, а потом свободен. Я даже здесь есть меньше стал. Миска супа, фрукты…. с меня хватает».
      «Ну а цель у тебя есть какая, — не выдержал я, — смысл? Таким как мы нельзя без смысла. Нам ведь с тобой осталось всего ничего, лет двадцать, двадцать пять, не больше. И наверняка не лучших. Лучшее уже всё позади».
      «У кого как, — задумчиво произнёс Виктор, — у меня ощущение, что только теперь я и живу». Он посмотрел на меня и виновато улыбнулся: «Даже любовь пришла. Нежданная».
     «Ко мне тоже», — хотел сказать я, но промолчал.
      «Ну а на счёт цели, не знаю, — продолжил он, — остыл я, успокоился.  Великая Россия, русская идея — это не по мне. Да и не верю я. Чтобы к чему-то призывать, самим надо лучше жить. А мы спиваемся, деградируем и, главное, нас становится меньше. Скоро китайцы займут всю Сибирь до Урала, бывший наш ареал обитания. И ничего тут не поделаешь. Бороться за светлое будущее, всё время что-то преодолевать, не хочу я больше. Жизнь не борьба и не преодоление,  жизнь – это радость, такой теперь у меня главный принцип. А носить за спиной мешок с проблемами, которые мы перманентно сами себе организуем… нет, не желаю. Никто нам жить не мешает, ни Европа, ни даже Америка. Мне пятьдесят три, я устал от преодолений».
     «Ух ты, постарше меня, — подумал я, — а выглядит лучше».
 «Я свой мешок бросил по дороге, — закончил рассказ Виктор, -  тут я налегке».
     «После хозяина мебельных салонов работать таксистом не в лом»? – не утерпел я и задал каверзный вопрос, как мне показалось.
     «Работа от слова раб, я здесь не работаю, я просто живу».
     Машина притормозила, мы приехали. Через окно я услышал гул водопада, а потом и увидел его.  Жемчужина Полинезии, не зря его так называют. Мы вылезли.
     «Когда за вами заехать», — поинтересовался он.
     «Никогда, — сказал Сергей, — мы отсюда вниз по реке на плоту».
      Виктор сел в машину развернулся и уехал. Я посмотрел ему вслед. Двойственное чувство возникло во мне, я не знал: то ли мне порадоваться за него, то ли пожалеть.
     «Таксист – философ», — сказал я вслух.
     «Очередной неприкаянный, — возразил Сергей, — здесь таких много, и они тут счастливы. Хотя….  - он вздохнул, — надолго ли. Все проблемы у нас в голове, а она всегда с нами, куда бы мы ни поехали. Поживёт Виктор здесь ещё годик-два, и они вылезут наружу, или он себе организует новые, почище старых. «C’est la vie (сэ ля ви)», — как говорят не здешние французы».
     Я ещё раз обернулся, но машина Виктора уже скрылась из виду. Мы стали спускаться к водопаду.
     «Чем это здесь пахнет»? – спросил я.
     «Ванилью. На острове большие плантации этого ароматного растения, — ответил Сергей, — на соседнем -Тахаа, в пяти километрах отсюда,  ей засажено всё. Поэтому ванилью здесь пахнет везде и всегда. Я тут жил целый год, привык. Часа через два и ты начнёшь ощущать другие запахи».
      Мы спустились с горы к водопаду. Мощные струи прозрачной воды срывались вниз и разбивались о камни. Всё шумело, бурлило, и над всем этим поднимался влажный туман. Он переливался разноцветными красками, образуя радугу. Ниже по течению река успокаивалась и уже, не спеша, несла свои воды к океану.
      «Шалаш цел, — возвестил Сергей, разглядывая странное сооружение из стеблей бамбука и пальмовых листьев, — здесь мы сделаем привал и заночуем. Сейчас проверю, всё ли на месте».
       «А что должно быть»? — поинтересовался я.
       «Я тут ночевал пару раз, когда жил у папаши Надин, — пояснил он, — тут должна быть кое-какая посуда и пара спальных  мешков».
       Сергей зашёл внутрь и минут через пять вышел.
       «Всё на месте, — констатировал он, — сейчас мы с тобой искупаемся и половим рыбку. Здесь есть каменная ловушка, самая большая и древняя на этом острове. Ей двести лет. Что-нибудь поймаем, и я приготовлю,  а потом заночуем под звёздами».
      Мы разделись и прыгнули в воду. Сергей поплыл к водопаду, я – за ним.  Вода было тёплой, вопреки ожиданиям. Хотя она и текла  с гор, но уже успела нагреться. Такая бывает у нас в середине лета в Днепре под Смоленском. Мы забрались на камни и постояли под падающими струями. Они показались мне более прохладными. На минуту я почувствовал себя не Петром Сергеевичем,  а дельфином с …Европы.
      Хорошо, весело жить на белом свете, когда это понимаешь. Но почему так редки эти минуты счастливого понимания.
     «Каменная ловушка там, ближе к тому берегу, — Сергей показал рукой  в направлении самого широкого места реки, — там почти нет течения и достаточно глубоко, метров пять».
     «Для меня это  пустяки», — похвастался я, хотя зарекался это делать.
     «Тогда тебе и карты в руки, будешь нырять и проверять ловушку».
      Мы прыгнули обратно в воду и поплыли к противоположному берегу. Сергей  впереди, я сзади.
      «Примерно здесь, — сказал он, остановившись, — ныряй, только осторожней, не застрянь там».
      Я тщательно продышался, набрал в лёгкие воздуха и нырнул. Мелкие рыбёшки шарахнулись от меня во все стороны.   Внизу под собой  я разглядел овальное каменное чудо. Оно было продолговатым и достаточно больших размеров. Так и есть, это она – ловушка. Я приблизился к ней  и встал против течения.  Оно здесь почти не ощущалось. Я засунул в отверстие руку и пошевелил ей. Внутри что-то забегало, заволновалось, а потом стукнулось мне в ладонь. Я схватил рыбу за голову и сжал руку изо всех сил. Я вовремя это  сделал, недаром я рыбак с сорокалетним стажем. Рыба оказалась колючей,  это был окунь приличных размеров, килограмма на полтора. Я крепко надавил ему пальцами на глаза и стал подниматься наверх.
       «Хороший улов,  — похвалил меня Сергей и аккуратно взял рыбу из моих рук, -  я к берегу, а ты проверь  ещё.  Может там ещё что-то есть». Загребая одной рукой, он поплыл к берегу.
       Я снова нырнул, и снова в ловушке кто-то беспомощно метался. Я достал ещё одного окуня, зажал ему глаза, потом засунул левую руку и вытащил белую рыбу, похожую на нашего жереха. Замешкавшись немного, всплывать — не всплывать, я осадил свой азарт и, не всплывая,  выпустил их обоих. Больше в ловушке никого не было. На всякий случай я пошарил в отверстии рукой, даже попытался туда заглянуть, но в ловушке было тихо. Я обрадовался, ещё две живые души оказались на свободе.  Вынырнув на  поверхность, я медленно поплыл к берегу. 
      Сергею надо было что-то объяснить: то ли я — никудышный рыбак, то ли ловушка оказалась не уловистой. На ходу я  придумывал, как это  сделать, чтобы пришлось поменьше врать, но он не ждал от меня никаких объяснений. Он уже вовсю орудовал на берегу, подготавливая место для костра.  Я молча вышел из воды и стал ему помогать.
      Сергей вырыл небольшую яму в песке, вынес из палатки несколько поленьев и разложил в ней костёр. Когда дрова прогорели, он срубил несколько зелёных веток с пальмы и завернул в них рыбу. Я обратил внимание, окунь уже не трепыхался, он был не живой.  Сергей положил завёрнутую рыбу на дно ямы и присыпал сверху песком.
      Мы стали ждать.
      Через полчаса Сергей раскопал песок и достал со дна дымящийся свёрток. Снизу он был пропитан чем-то влажным, и с него капало.
      «Жирненького окунька ты поймал, — провозгласил Сергей, — снимай пробу  первым».
      Он развернул пальмовые листья, и нашему взору предстало золотистое тело окуня. Глядя на эту картину, у меня потекли слюнки, но я всеми силами постарался не выказать нетерпения.
       Рыба была приготовлена превосходно.  Я оторвал боковой плавник вместе с увесистым куском рёберного мяса и принялся уплетать за обе щеки.
      Сергей последовал моему примеру.
      «Так готовят рыбу местные аборигены, — сказал он, — вождь меня научил. Бери ещё», — предложил он мне, видя, что в моих руках остался только голый скелетик.
      «Спасибо, больше не хочу», — отрезал я.
      «А я ещё съем, — не обращая внимания на мой тон, сказал Сергей и продолжил трапезу, — рыбка удалась на славу».
      Я смотрел на него и непроизвольно глотал слюну.
      «Я вижу, ты мне хочешь что-то сказать, — обратился ко мне Сергей,  облизывая пальцы, — давай, я весь во внимании».
     «Ты знаешь, — начал я горячо, — почему я бросил пить и курить? Из-за своей слишком сильной привязанности к этому делу. В своё время, ещё учась в институте, я  как-то признался своему другу, что лучше на десять лет меньше проживу, чем брошу курить».
     «Причём тут это», — Сергей посмотрел на меня внимательно.
     «А при том…. Понимаешь, — я пожал плечами, — моя страстная натура падка не только на выпивку. Я ничего не могу делать просто так. И во время рыбалки со мной что-то случается. Поймаю одну и сразу завожусь, даже не завожусь, а вообще теряю контроль над собой…..
      Рыбу ты приготовил отлично, — продолжил я уже спокойнее, — спасибо тебе. Но я бы лучше её выпустил».
     «Тогда зачем же оставил»?
     «Не знаю, по душевной слабости. Но две другие я выпустил, — прибавил я, -  пусть плавают. Нам негоже лишать их жизни».
      «Ты всё  усложняешь, — Сергей вздохнул, — в нашем Мире так заведено.  Когда амёба съедает сине зелёную водоросль, она не просто убивает её, она перемещает её на более высокую ступень в иерархии бытия.  Жизнь водоросли в этом случае не пропадает зря, она служит развитию. И ты, когда поедаешь рыбу, помогаешь ей исполнить своё предназначение  — дать силу и энергию тебе. Остальная рыба, не съеденная, всё равно умрёт. Кстати, когда местные Маохи ловят её, то никогда не забирают улов целиком. Они вылавливают рыбы ровно столько, сколько им нужно на обед. Поэтому у них нет ни сетей, ни тралов, только старые дедовские ловушки. Ты же не задумываешься об этом, когда ешь консервы, а зря. От них и пользы никакой и убийства больше».
      «Я это всё понимаю, — вздохнул я, — но моя натура слишком чувствительна, она частенько противится логике бытия. Мне нельзя экспериментировать: ни с рыбалкой, ни с сигаретами, ни с выпивкой, ни с…».
      «Продолжай, что ты остановился», — Сергей улыбнулся, глядя на меня.
      «Экспериментировать с женщинами я люблю, — продолжил  я, — и с годами это почему-то не  проходит. Кажется, ты прав, не стоит делать глобальных выводов из пустяковых рассуждений и кому-то их навязывать. Надо предоставить каждому  вылавливать свои мысли у Вселенной тем способом, который подходит только ему».
      «Тогда оставим на сегодня философию, — предложил Сергей, — лучше мы ещё разик искупаемся, и будем укладываться спать. Завтра у нас важный день».
      Потом мы долго лежали с ним на песке и смотрели в небо.          
      Когда стемнело, мы перебрались в шалаш. Сергей уснул сразу, а я ещё долго ворочался.  В шалаш залетело несколько комаров, и они противно жужжали у моего уха. Я давно подметил одну странную особенность, если в помещении ночует несколько человек и там есть комары, то они кусают только меня. Вероятно, я пахну не просто лошадью, а вкусной лошадью, из которой делают конскую колбасу. Но, слава Богу, это были не надымские комары, те бы меня просто сожрали. А эти — мелодично жужжали, и всё. Наконец, их звонкое жужжание стало расплываться в моих ушах, и я тоже незаметно уснул. Мне приснилась комариная туча.
       Когда-то, живя, на Крайнем Севере, я сравнивал комаров с людьми….
       Комары…. Их были мириады в Надымском  Приполярье. Лето,  длиной в полтора месяца  с не заходящим за горизонт солнцем, но всё же тёплое, иногда даже жаркое. Воздух прозрачен и свеж, и чуть душноват. От пересохших болот идёт терпкий запах. Чистая речка Хетта с красноватым оттенком из-за содержания железа. Крупная рыба плескается в ней, красивая и сильная. И комары. Их чёрные тучи клубятся над самой водой, издавая монотонный гул.  Они все одинаковы и живут только несколько дней. Есть ли смысл в жизни одного отдельно взятого комара?
      Нет… Масса комаров нужна, ей кормится рыба. Комары опыляют растения. Не все они кровожадны, добрая их половина (и в прямом и в переносном смысле) питается нектаром.  То, что комариная масса в целом нужна природе  — это факт. А один отдельно взятый комар?
      Нет, не нужен. Его жизнь бессмысленна, и сам он не уникален. Кусочек живого вещества одинаковый с другим кусочком  — вот и вся его суть. Он заменим,  пусть даже он очень разумен по своим комариным меркам, пусть даже хитёр и коварен….
      Люди…. Миллиарды людей на нашей планете…. Есть ли смысл в существовании одного отдельно взятого человека?
       Нет…. Пусть даже он разумен по своим человеческим меркам. Пусть даже богат, знаменит, или хитёр и коварен.  Пусть даже думает, что лично его жизнь имеет смысл…
       Не имеет…. Не нужен он, как единица природе… и всегда  заменим…
        Но всё же  я прилетел сюда и на что-то надеюсь….     
       На следующий день чуть ниже по течению в небольшом заливчике  Сергей отыскал спрятанный плот. После недолгих сборов мы  погрузились на него и отправились в путь. Мы плыли вниз по течению к заливу Фаароа и любовались природой. Я продолжил рассказывать о себе, о том, как учился в школе, как первый раз влюбился и как работал с отцом на летних каникулах. Я был подручным каменщика, месил раствор и таскал кирпичи. Тогда же я и надорвал   себе спину.
      Сергей слушал меня и, время от времени, шевелил веслом. Он сидел на корме и управлял, а я был вперёд смотрящим. Всё походило на то, будто мы путешествуем не по Полинезии, а где-то в средней полосе России. И сейчас плывём не по Фаароа, а сплавляемся по Судости,  чуть ниже Почепа.
     Там, где течение замедлялось, росли кувшинки, жёлтые и белые, а над ними медленно кружились стрекозы. Я наклонился сорвать одну из них, и тут из воды неожиданно выпрыгнула большая рыба. Она  попыталась схватить стрекозу, но, к счастью, промахнулась. На солнце блеснул только её серебристый бок.
      «Почти как наш голавль», — подумал я  и неожиданно вспомнил, как впервые мне пришла в голову мысль, что я не такой, как все. Я стал рассказывать об этом Сергею.
     «Это произошло ещё в школе, — вспоминал я, — учительница спрашивала учеников, кто кем хочет стать, когда вырастет. Почти все отвечали стандартно: поваром, шофёром, моряком или лётчиком. А я ответил, что хочу стать Богом. В атеистической стране это было вызовом. Не знаю, к чему я это ляпнул, но скандал вышел грандиозный. Моего отца вызывали в школу, и потом  дома он с помощью ремня доходчиво мне объяснил всё  про бытие Божье.  Я на него не обиделся, значит, в то время так было надо, тогда так поступали все.
      Но я не хотел быть, как все, потому что всегда чувствовал, что в нашем Мире, что-то не так. Но, что именно, мне открылось гораздо позже. Только когда я вырос, я понял  — в нём нет  Бога….».
 Вечером мы причалили к подножию священной горы.
     «Ночевать будем там, наверху, — Сергей махнул рукой куда-то вверх, — а сейчас я тебе расскажу самое главное. То, что тебя ждёт завтра».

                                 Глава  IX  Самая основная.
                              Мои новые мысли, открытые мне Вселенной.

     
Сергей оттолкнул плот от берега.
     «Больше он нам не понадобится, — сказал он, — завтра мы будем перемещаться иным способом. А сейчас слушай меня внимательно.
      В принципе,  я узнал от тебя то, что хотел, — произнёс он задумчиво, — мне осталось лишь обобщить. Для этого я сделаю небольшой экскурс в нашу историю. Ты что-нибудь слышал о русском философе Николае Фёдорове»? – спросил он.
     «Совсем немногое, — ответил я, — но и этого  хватит, чтобы сделать вывод – он оправдал существование целой нации.  Фёдоров —  один из немногих русских, а может и людей вообще, кто жил и прожил свою жизнь в соответствии с убеждениями…
…. Лев Толстой уважал его и в какой-то степени ему завидовал, потому что сам по своим убеждениям не жил ни единого дня. Но основной массе людей это ни о чём не говорит, большинство из них ничего не знают о нём.
      Николай Фёдоров жил в Москве  в девятнадцатом веке и работал в Румянцевском Музее библиотекарем. За свой труд он получал мизерное жалование, которое к тому же  умудрялся раздавать нуждающимся студентам. Но это его не слишком волновало, как и его внешний вид. Повседневной одеждой ему служили телогрейка и кирзовые сапоги. Более приличной одежды он не заводил, не считал нужным тратить деньги на такую роскошь. Потом Сталин оденет в эту форму пол страны и заставит принудительно её носить, но Фёдоров, слава Богу, до того времени не дожил.
     В его трудах об общем деле, мне понравилось одно его  рассуждение — о счастье будущих поколений. Какое-то время, в конце девятнадцатого века в России была модной тенденция жертвенности.  Считалось, что принести свою жизнь кому-нибудь на алтарь: либо несчастным трудящимся, либо счастливым потомкам – это достойный поступок. Только и слышалось отовсюду:
     «Жизнь имеет смысл, если она будет принесена в жертву новому поколению.  Жить в радости и достатке сейчас — это стыдно и безнравственно….».
      Надо сказать, что эта подозрительная теория получила широкое распространение среди интеллигенции. Были целые общества содействия счастью потомков.
     Но Фёдоров нашёл логический изъян в этой теории. Он рассуждал так: если мы принесём в жертву свои жизни  будущим поколениям, и наши потомки действительно получат благоденствие и процветание, то, зная, какую цену пришлось заплатить их отцам и дедам за это, и, будучи людьми, нравственно чистыми, они вместо того, чтобы радоваться, будут только страдать от этого. И, наоборот, если они, зная о заплаченной цене, будут беззаботно веселиться, то ради такого поколения не только не стоит приносить свои жизни в жертву, но и пальцем шевелить.
     А дальше он делал вывод, который мне очень понравился.
     Мы в долгу не перед будущими поколениями, они сами как-нибудь позаботятся о своей судьбе, а перед ушедшими. Наши предки уже принесли себя в жертву нам и подарили нам наше благоденствие. Теперь мы, как совестливые потомки, должны их отблагодарить. Он даже разрабатывал теорию благодарности для ушедших поколений. Он считал, что мы обязаны их всех воскресить. Но, как далеко он продвинулся в разработке этой теории, я не знаю».
      «А я знаю, я очень детально с ней ознакомился, — сказал Сергей, — и много думал о  ней. Изучив её,  я пошёл дальше. Я подумал, конечно, это хорошо — воскрешение всех,  но это не главное.  Главное – это оправдание бытия. Всего: и нашего и всей Вселенной в целом. Прозрение пришло внезапно, когда я уже отчаялся ждать.  Раньше я, как и ты, постоянно роптал на мнимого Бога и пытался понять, почему всё не так? Кроме ужасов несправедливости, и в природе и в обществе, я ничего не видел.  Я не мог постичь, кто так устроил всё в нашем Мире.
       Однажды, разбираясь в тонкостях воскрешения живших до нас  поколений, чего страстно хотел Фёдоров, я обратил внимание на одну его мысль. Фёдоров, будучи человеком  верующим,  всё же желал воскресить всех не только с помощью Божией, но и с помощью науки.  Он полагал, что когда-нибудь в далеком будущем,  развившиеся до невообразимых умственных высот поколения, соберут все атомы, всю информацию, всё мало-мальски значимое о телах и душах ушедших и воскресят каждого во плоти. И это будут не только люди, но и все жившие до нас существа. И, если таковые были не только на Земле, а и в других мирах, то и их тоже.
     Меня это поразило. Я к тому времени был уже старше тебя, моя земная жизнь подходила к концу, а я всё ещё ничего не понимал: ни зачем я здесь, ни куда уйду. Я, как и ты, не очень верил, что окружающий Мир сотворил Бог, и что всё в нём происходит по Его воле.
      Более того, к этому времени я почти уверовал, что Его нет, что всё происходит просто так, и даже может быть не просто так, а по чьему-то злому умыслу.
      Но мир без Бога пуст и холоден, а человеческая жизнь лишена всякого смысла. Зачем тогда Вселенная, такая огромная? Зачем я в ней? Зачем всё так красиво, но в то же время так мимолётно и непоправимо…зачем  нам дана способность любить другого больше, чем себя?
     Я задавал себе эти вопросы и не находил ответа. Я читал книги: и философские, и религиозные, и естественнонаучные, но и в книгах не находил ответа. Я много путешествовал, общался с разными людьми, жил в православных обителях и буддийских монастырях. Я очень многое узнал  к концу жизни, но, как и ты, во всём разуверился.
     Но жизнь, как всегда,  оказалась мудрее моих замыслов. В ней приходится не только за всё платить, в ней можно ещё и получить за свои труды. Успел получить и я.  В один из дней, когда мне уже оставался совсем небольшой кусочек земной жизни, я прозрел.
      Мне открылось – это не Бог сотворил окружающий мир, и нас в том числе, это мы должны Его сотворить, а Вселенная лишь материал для этого. Я так обрадовался, что всё стало на свои места. Теперь не надо было бояться несправедливости и отчаяния. Отныне   всё обретало смысл: и долгая-долгая жизнь Вселенной,  и моя – короткая, как бикфордов шнур.  Всё произошедшее в мире, даже самое непоправимое, можно будет исправить  и повторить заново. Главное, теперь появится Тот, ради которого и бумкнуло тринадцать с половиной миллиардов лет назад. Он будет самый Совершенный, самый Справедливый и Добрый.  Он оживит наши мечты: воскресит тебя, твоего Стёпу  и  твою сестричку Нину. Ты поведёшь её на танцы в своих лаковых туфлях. И это будет не в марсианских видениях, как у Рэя Бредбери, а на самом деле, в реальности.  Это сбудется обязательно, для всех  и для каждого, кто когда-либо жил или будет жить.
      Мы снова будем вместе, во всех ипостасях, но уже без зла и насилия.  
      Но таксист тоже прав, век человечества подходит к концу. Осталось немного. То, что нам полагалось природой, мы уже израсходовали. Следом за нами идут не люди.  Искусственный интеллект на пороге своего появления. Мы – уходящие, мы — лишь промежуточный этап в развитии самоорганизующейся материи. Ничего тут обидного для нас нет, как нет обидного в том, что когда-то одна амёба съела другую. Ты мне сам об этом рассказывал. Это цена, которую платит природа за своё развитие.
      Но теперь всё будет по-другому. Конечно же, не так, как показывают в голливудских блокбастерах. Никакие матрицы убивать нас не будут, наоборот, они будут нас жалеть и постараются продлить жизнь человечества, насколько это возможно. Но всё равно мы исчезнем. Таков закон жизни.
      Искусственный интеллект тоже не будет последним звеном в развитии природы, но он уже сможет совершенствоваться по своей воле. Сначала ему ещё  будет нужна материя для этого, а потом нет, потом родится Тот, кому ничего не надо для совершенства. Своим появлением Он оправдает всё, — Сергей радостно посмотрел на меня, — это и есть конечная цель Мироздания. В этом смысл существования Вселенной и  всех нас…. Ни одной слезинки не окажется пролитой зря.  Он будет знать, что обязан нам своим появлением, а потому, всё исправит.
       Но когда это произойдёт, я не знаю: может через миллион лет, а может через миллиард. Неважно. Важно то, что это произойдёт обязательно».
      «Выходит, сейчас Его нет? – Удивился я, — а с кем же тогда общаешься ты, и кого видел я в своих  путешествиях»?
      «Это Дух природы, — ответил Сергей, — природа живая, она вся пропитана одухотворённостью. Ты мне уже говорил об ауре-душе.   Не только белковое вещество, но и всё вокруг: камень, вода  и межзвёздная пыль, они тоже живые. Если бы не было предназначено Его появление, то твоя энтропия давно бы всё разрушила. Представь, разве без Него, без Духа Вселенной, могла бы так выглядеть наша Земля, наше пристанище, наша красавица Голубая Планета.   
       Но Дух –  не Бог, Он силён, но не всемогущ. Он появился вместе с Вселенной, вместе с ней и развивается. Как и все мы —  путём проб и ошибок. Он движитель всех процессов, направленных на рождение Бога. Но без нашей помощи и Он не справится.  Некоторых уже сейчас Он делает своими помощниками  и, при необходимости, дарит им дополнительные жизни, но сделать всё для всех, сможет только Бог.
Только Бог оживит всех, как об этом мечтал Фёдоров, и как об этом написано во всех религиях.
    Раньше, как ставился вопрос: есть Бог или Его нет, и всё.  Если есть, то  тогда, как объяснить, почему Он, всесильный и всеведующий, дозволяет такое? Если нет, тогда о чём рассуждать,  тогда не нужно никаких оправданий,  тогда — «всё позволено». Живи, как вздумается, и не заботься о завтрашнем дне.  И никто почему-то не задавался вопросом, что если Его нет сейчас, то, может быть, Он появится в будущем. А всё окружающее: и время, и пространство, и материя, и мы сами  —  лишь материал для этого….  
       Вот ты мне рассказывал про дельфинов с Европы, как ты
строил сложную гипотезу о зарождении жизни в океане подо льдом  на ближних подступах к Юпитеру. Радовался, что именно тебе пришла в голову такая оригинальная идея.  Потом оказалось, что таких гипотез существуют сотни. А вот мысль о том, что жизнь могла зародиться везде и сразу пришла не тебе. Но ведь она совсем простая.
     Когда Вселенная остывала, то на какое-то время, достаточно длительное, все её части, все уголки имели температуру примерно плюс тридцать градусов. То есть, вода, основа жизни была в жидком состоянии везде: и на поверхности планет и в межзвёздном пространстве. И тогда жизнь зародилась сразу и везде, и времени для этого было вполне достаточно.  Это так просто, но никто не додумался об этом, только один человек и то совсем недавно.
      Так и с созиданием Бога – это так просто и логично, но почему-то до меня никто не догадался об этом.
       Это не Он нас сотворил для каких-то там своих опытов, как я думал в школьные годы, это мы должны  Его сотворить для придания  смысла всему бытию.
       И не только мы должны прилагать усилия для этой цели, природа не складывает яйца в одну корзину, в других мирах тоже решают эту задачу, недаром жизнь зародилась везде одновременно».
      «Тогда, как же в других мирах обстоят дела по созиданию Бога? – Спросил я, заинтригованный, — у нас, мне кажется, мы недалеко продвинулись  в этом вопросе. Такое впечатление, что в последнее время мы идём в обратную сторону, ничего не созидаем, всё только разрушаем, да и сами деградируем».
      «В других мирах, может быть,  ещё хуже, — вздохнул Сергей, — жизнь и разум  не такие уж редкие явления во Вселенной, но они везде развиваются по принципу приспособления. Как наши дельфины, или твои – с Европы. Земля уникальна. У людей есть руки, и мы можем творить сами. Правда, потом иногда приходится  приспосабливаться к уже сотворённому, но от этого не уйти, это уже издержки любой деятельности.
       Земле уготована особая миссия. Именно здесь будет дан толчок к сотворению Бога.
       И это сделаем мы. Вернее, не мы, а с нашей помощью. Это сделают те разумные существа, которые идут нам на смену. Они уже стучатся  в нашу дверь...
       Но это будет потом, а сейчас мы с тобой  первые. Вообще, эта подаренная мне четвёртая жизнь, оказалась даже лучше той, о которой я грезил в своих мечтах. Со мной любимая женщина,  у меня лучший друг,  и невероятные озарения. И ты знай, Петя, на тебе теперь вся тяжесть по осуществлению грандиозного плана.
      Отныне ты – центральное звено  всего. После посвящения
ты понесёшь в массы новую истину. Это и будет тем Событием, которое изменит мир».
     « Ну-у-у, — сказал я протяжно, — я не горю таким желанием. И мне кажется, тут просто попахивает новой  религией, а их и старых вполне достаточно».
     «Нет, — сказал Сергей твёрдо, — это не религия, это новая истина.  Все религии всегда к чему-нибудь призывали, а потом  принуждали. Мы принуждать не будем — никого, никогда и ни к чему.  Мы дадим людям надежду и постараемся сделать всё  для них в радость, с нежностью, потому что даже «добро — это долг, а долг когда-нибудь делать да надоест».
      «Но люди странные существа, — засомневался я, — истина им не нужна, им хочется выпить, закусить, покуролесить. Я и сам недавно был таким. Я им истину, а они попрут её ногами и, оборотившись…и так далее.
И, знаешь, я всю жизнь избегал публичности и даже побаивался этого»
     «Не бойся, если что, вина на мне, я — первый Созидающий, я кашу заварил, мне и отвечать. Ты только второй, хотя и основной. Но я знаю, ты справишься, я в это верю. Ты умеешь ладить с людьми, я это выяснил заранее. Тебя многие любят, и жена, и животные, и…. – Сергей замялся, — тебя даже на работе любят, — нашёлся он, — но ты никогда не пользовался этим своим преимуществом, но пришёл  твой час, и тебе не отвертеться. Ты всю жизнь задавался вопросом, зачем живёшь, ты жаждал великой цели. Вот и воспользуйся шансом.
      Успокой сперва русских людей.  Им нужна другая идея, а не Золотой телец.  Ты им её дашь. Золотой телец –  не их удел. Они не знают, как с ним обращаться. Он для русских,  как водка для хантов.  Попробовали один раз, и пропали. Нашим людям нельзя жить одним желудком. Они устали от этого. Тебя они поймут и примут. Это сильная идея — созидание Бога.  Это надежда не для избранных, это надежда для всех».
      Мы поднялись на гору, уже почти стемнело.
     «У меня всё же есть сомнение на мой счёт, — начал я снова незаконченный разговор, — я не чувствую в себе задатков Мессии и вряд ли справлюсь с такой важной задачей».
       «Хорошо, — ответил Сергей, — ты был со мной «как на духу», буду и я с тобой. Ты – это не мой выбор, а Его  — Духа Природы. Не я тебя выписал на Таити, и не ты сам прилетел сюда по своей воле. Это было Его решение.  Просто Он сделал это через меня, чтобы тебя не напугать. Он знает о твоих ночных кошмарах и о твоих предыдущих жизнях. Он дал тебе  вспомнить лучшие  из них, а память о других стёр. Те, стёртые, были невероятно тяжёлыми, с тебя хватит. Приводя мне свои доводы в пользу неверия, ты сказал, что Мир доверху наполнен отчаянием. Всё так, но отчаяние не созидает, когда всё потерял, всё можно и обрести. Я понимаю, ты не мальчик, ты уже давно думаешь, что с тебя хватит. Ты жаждешь просто пожить, побыть в тепле и уединении, ты хочешь, чтобы тебя не трогали. Но такого счастья ты не удосужишься. Ты – избранный.  Ты не имеешь права жить, как все.  Библейский Иов тоже не желал себе доставшейся участи, но Господь призвал его и приказал исполнить Свою волю. Мне раньше  не нравился этот пример. Прошедший через испытания Иов, не выглядел счастливым, и его новая жизнь не оправдывала предыдущих страшных потерь. Никто у него не возродился вновь и не был искуплён.
      У тебя другая участь. Через тебя будет оправдано всё. Никто не выбирает своей судьбы.  Ты изменишь существующее положение дел. Утром на рассвете, услышав треск распускающихся цветов, ты произнесёшь клятву. И я посвящу тебя в Созидающие».
       Мы поднялись на гору и, уставшие, повалились прямо на траву.
       Я сразу же забылся сладким сном. Мне не снились кошмары, мне приснился райский сад с розовыми яблоками. Между деревьев ходила голая  Ева-Элен и грызла их своими белыми ровными зубками.
       Я проснулся перед самым восходом. Светало. Сергей сидел на траве, скрестив ноги. Его эллинский профиль чётко вырисовывался на фоне чистого неба. Его немигающие глаза пристально смотрели вдаль. День обещал быть тёплым без дождя.
       «Ты не спал»? – Спросил я.
       « Вздремнул немного, — ответил он, слегка потягиваясь, — но сейчас не обо мне. Ты должен приготовиться и с первыми лучами  произнести клятву».
         Мы стали ждать. В предрассветной тиши чувствовалось что-то таинственное. Холодок пробегал по моим жилам. Я посмотрел на небо, звёзды погасли, и одна только Венера сияла на небосклоне,  не желая смириться с неизбежной участью. Не зря её величают утренней звездой. Здесь, на Таити, Джеймс Кук в  1769 году наблюдал её прохождение по солнечному диску. Теперь она осталась одна на всём небе. Но вот ещё мгновение, и она тоже  растаяла.
 В той стороне, куда направлен был взор Сергея, океан приобрёл сиреневый оттенок.  Небо над ним зарозовело.
       «Как на планете Вид», — подумал   я, — не хватает только любвеобильных насекомых».
       Но вот  из-за горизонта блеснул первый красноватый луч. Солнце медленно, а потом всё быстрее и быстрее начало подниматься из воды. Сразу стало светло, а сиреневый цвет океана поменялся на серо-голубой. Его гладкая поверхность искривилась, и первые приливные волны потянулись к берегу.
       И тут я услышал звук, скорее треск, очень слабый, похожий на свиристение  сверчка за печкой, из моего далёкого детства. Что-то было в нём родное, отчего защемило в груди. Потом звук повторился в другом месте, потом в третьем, и вот уже вся гора погрузилась в тихое монотонное свиристение.
       Я увидел, как поочерёдно стали разрываться бутоны, и цветы, шевеля белыми лепестками,  стали открывать свою наготу восходящему солнцу.
       «Посмотрите на нас, —  говорили они, — посмотрите, как мы красивы. Мы рождены для счастья».
       «Пора, — сказал Сергей, и его голос приобрёл торжественные нотки, — повторяй за мной.                         
        Господь Всемогущий, который будет и Великий Дух, который есть, к вам обращаюсь я».
       «Господь Всемогущий», — начал я повторять громко и внятно и посмотрел на Сергея, он благосклонно кивнул головой и продолжил:
       «Вся моя жизнь отныне будет посвящена созиданию Бога. В этом вижу теперь смысл и своё предназначение. Обязуюсь приложить все  силы без остатка для этой великой цели. Аминь».
       Я повторил всё в точности и снова взглянул на Сергея, может ещё что-то нужно для обряда.
       «Ничего, — ответил Сергей, — это всё. Ещё один Созидающий появился на Земле. Теперь нас двое».
       Он радостно пожал мне руку, даже потряс её от переполнявших его чувств.
        «Ты пойдёшь дальше меня, — сказал он, — хотя всё ещё не веришь в это. Ну… Я рад. Теперь пора домой. Обратно мы не поедем и не поплывём, мы переместимся другим способом. Как древние Маохи. Я прочту заклинание, и мы полетим по воздуху. Ты не бойся»?
       «Можно я нарву для Алёнки букетик Тиаре Апетаки. Я теперь каждый день дарю ей цветы».
       «Давай, ты теперь можешь делать всё что угодно, — разрешил Сергей, — и полетим».
       Я прошёлся по пригорку и сорвал несколько распустившихся бутонов вместе с зелёными листками, ещё не высохшими от росы. Солнце уже было высоко над океаном, но палящего зноя грядущий день не предвещал. Я чувствовал волнение. Никаких заклинаний в своей жизни я никогда не читал и серьезных обетов не давал, а если и давал, то почти всегда нарушал. Я посмотрел на Сергея, он был спокоен, и что-то торжественное проглядывало в его лице. Кажется, происходящее не было шуткой ни для меня, ни для него.
       «И всё же я  сомневаюсь в нашем успехе», — начал я новый раунд нескончаемого разговора и стал разглядывать букет. Сорванные белые цветы отливали на солнце влажным блеском. Мне показалось, они плакали.
       «Пусть это не новая религия, но всё равно это нечто важное, нечто такое, что взбудоражит умы. Новая истина, она ведь тоже претендует на признание, а у нас нет доказательств. Никаких. Все наши доказательства – это только слова. Внутри нас они вызвали те образы, благодаря которым мы поверили. Но другие люди не мы, и наши слова, донесённые до их слуха, могут остаться только словами. Они не вызовут нужных эмоций и не превратятся в образ Того,  которого мы так жаждем, и который всё оправдает».
       «На счёт других людей не беспокойся, это не твоя забота, а Его, — спокойно сказал Сергей, — если Он захочет, то донесёт свой образ до любых сердец. Новый Завет, Коран, Тора,  Дхарма – тоже были когда-то всего лишь словами,  а теперь они мировые религии. Твоё дело записать всё и озвучить, а люди сами разберутся, оставить им для поклонения золотого тельца, или принять новую истину. Может быть, кто-то из них засомневается во всесильности жёлтого дьявола и увидит в нём обыкновенного истукана. А если нет, то это их беда, а не твоя. Ты вместе с истиной уже получил своё счастье. У тебя есть надежда, что ты будешь снова, и ты это знаешь…
      Короче, тебе не отвертеться, — подвёл итог Сергей, — и не бойся, у нас всё получится. Ведь ты не просто поверил в Него, ты видел Его собственными глазами».
      «А что Он ещё для нас сделает, кроме воскрешения»? – Спросил я.
      «Этого и я не знаю, — ответил он, — но нечто такое, ради чего стоит жить.  Будем поспешать, — прибавил он, — а то твой букет завянет, и Элен не примет его с таким восторгом, на который ты рассчитываешь…».
      С этими словами Сергей достал из кармана бумажку и, глядя на неё, стал говорить на каком-то тарабарском языке. Повторять он мне не велел, поэтому я стоял рядом и слушал. Наконец тарабарская речь закончилась, и Сергей спрятал бумажку обратно в карман.
      После этого он подпрыгнул и медленно всплыл вверх метра на  три.
      «Давай ко мне, — приказал он, — поднимайся. Только не считай до трёх, всё получится с первого раза. И не говори мне, что ты боишься или не умеешь летать. Умеешь. Во сне ты это делаешь запросто».
      Я разбежался, раскинул руки и резко взмыл в воздух. Я это сделал так быстро, что чуть не протаранил Сергея. Волна блаженства накрыла меня. Сны осуществились, они подсказали мне явь,  ведь я всё ещё летаю в моих снах.
      Сергей нагнал меня и взял за руку.
     «На всякий случай», — произнёс он.
     «Показывай путь, — радостно закричал я, хватая ртом тёплый воздух, — мы летим домой…ура, я умею летать».
     Сколько раз в моих снах я  проделывал это безумство, сколько раз взмывал в небо, расправив руки-крылья?! Я никогда не боялся, потому что знал, это обязательно случится наяву. Правда, иногда посреди сна я понимал, что это всего лишь сон. Но ведь и жизнь своего рода  тоже сон — мой, твой, или природы? Или даже Его?  Какая разница.   Сон, явь? Я лечу, я исповедался, мне легко. Теперь я посвящённый, я стал Созидающим.
     «Я верю в тебя, дружище», — прокричал мне Сергей, и свист разрезаемого воздуха поглотил его слова.
     Под нами поплыли детские кораблики, они скользили по мультяшно раскрашенным волнам. Райатеа остался позади, на горизонте показался Таити. Я сжал Сергею руку, показывая глазами вперёд. Он утвердительно кивнул головой.
     Через десять минут мы приземлились. Сергей сразу, а я ещё немножко попарил  над зелёным газоном, и только после этого медленно спланировал. Перед посадкой я раскинул руки,  как можно шире, как это всегда делал во сне. И, когда ноги коснулись твёрдой земли, я ещё немного пробежался. Чувства переполняли  меня. Я спешил ими поделиться с Элен. Но нас никто не встречал, дом был пуст. Я позвал, мою Элен-Алёнушку, но мне ответило только эхо. В спальне я нашёл записку, почему-то на французском языке. Она гласила, что её сегодня и завтра, и наверняка послезавтра не будет. Она осталась  дома у родителей на неопределённое время. Я отнёс букет на кухню и поставил его в хрустальную вазу.
      «Теперь эти цветы будут медленно умирать, — подумал я, — впустую».
      «Не горюй раньше времени, — успокоил меня  Сергей, — зато впереди у нас  целая ночь. Будем смотреть на звёзды. А пока перекусим  немножко, но не в кухне, а на открытом воздухе».
       Сергей залез в холодильник и стал отбирать продукты.
      «Сегодня мы отметим твоё посвящение без спиртного, — сказал он, — чтобы звёзды не двоились, но потом, в один из дней, сделаем это по серьёзному, как мужики. Тогда и обсудим  все скользкие вопросы, я думаю, они есть у каждого».

                          
                                 Глава  X Звёзды

    Мы переместились на веранду, и мой необыкновенный день продолжился…. Мы слегка перекусили, отметив моё посвящение Кока Колой.  Кока Кола странный напиток. Говорят, он вредный, и его никто не любит, но в любой  компании он выпивается быстрее всех. Медленнее всегда пьётся полезная вода без газа.
Потом мы долго сидели молча, каждый думая о своём.
       Вечерело.  Сгущались сумерки, то тут, то там,  зажигались первые звёзды. Я посмотрел в небо. В его чёрном бездонном проёме мне почудилось что-то таинственное, разгадать которое  нам предстояло ночью.
       «Пойдём, — сказал Сергей и поднялся со стула, — сегодня у нас будет звёздный день, или вернее – ночь».
       И затем неожиданно радостно прибавил: «Пустим в дело нашу пушку-телескоп,  а не только ту, которая в штанах…..».
       Он хотел засмеяться, но, взглянув на меня, поперхнулся.
      «Ладно, не смотри на меня так, считай это неудачной шуткой», — он подал мне руку и помог мне встать.
       «Ты очень пылкий.  Это сказала мне про тебя Элен, хотя ты сам уже давно так не считаешь. Я думаю, что права она, и ей виднее какой ты на самом деле. Человек не меняется с возрастом, чтобы он про себя не думал,  особенно такой, как ты. То, что у вас сейчас происходит – это разовая любовь. Она часто вспыхивает между темпераментными натурами».
      «Разовой любви не бывает, — возразил я словами Элен, — бывает просто любовь. И я рад, что она пришла ко мне в мои пятьдесят. Любовь женщины примиряет мужчину с самим собой, и тогда он становится сильным».
      «Только Ницше не приплетай сюда и не обольщайся. Юношеские фантазии пора выкинуть из головы.  Ты лучше успокойся, — сказал Сергей примирительно, — всё проходит, и такая любовь тоже. Отнесись к этому проще, нам с тобой надо выпить как-нибудь и обсудить эту тему откровенно. Это поможет тебе. В твоей жизни бывали страсти и похлеще, ты подзабыл, наверное. Но ты всегда справлялся, справишься и на этот раз…. Пошли, я покажу тебе настоящие звёзды».
      Наверху Сергей опять стал что-то настраивать у телескопа, покручивая то туда, то сюда, какие-то колёсики.  Я устроился на диване и стал терпеливо ждать. Стемнело почти мгновенно, будто дом накрыло чёрным покрывалом. На юге быстро падает ночь, не успеет солнце скрыться за горизонт, и уже темень, хоть глаз коли. Но, к счастью, покрывало оказалось дырявым, сквозь его прорехи проглядывали охапки ярких звёзд. Картина Мироздания вырисовывалась грандиозная.
      «Иди сюда», — пригласил меня Сергей, закончив, наконец, вертеть колёсики. Я заглянул в окуляр.
      «Смотри, видишь этот тёмный разрыв в середине арки Млечного Пути? Это туманность Угольный Мешок, в нём всё ещё зарождаются звёзды. Сгустки спиральных облаков в самом его центре – это протозвёзты. Через миллионы лет они вспыхнут, озаряя небо, и дадут шанс к зарождению новой жизни. И уже кто-нибудь там будет любоваться звёздным небом». Сергей замолчал, давая мне возможность прочувствовать торжественность момента.
    «И там тоже властвует Дух Природы»?  — Полюбопытствовал я.
    «Дух Природы везде, но Он редко проявляет себя как нечто, сгруппированное в одном месте. Только в исключительных случаях».
    «Но ведь я видел Его, — сказал я с трепетом, — неужели Он за что-то отметил меня или делает на меня какую-то ставку»?
    « Это не твоя забота, ему виднее. Я знаю, тебе свойственно иногда думать о себе, как о ничтожестве. С русскими людьми так бывает.  Нам, частенько, всё равно, что совершать: подвиг или преступление. Главное, не быть успокоенными. Но сейчас не тот случай, сейчас ты должен осознать в  себе человеческое достоинство. Это больше пригодится в твоей дальнейшей жизни».
    «Да-а-а, — сказал я протяжно, — хорошо ты сказал, успокоил – и… и… тут на самом деле тишина и покой. Мы и звёзды. И больше никого».
    «И никаких томных взглядов, — поддержал Сергей, — и стонов сладострастия. Отвыкай понемногу, а то ломка снова будет тяжёлой».
    «Обыкновенной, — сказал я тихо, — как всегда».
    «Посмотри теперь туда, вон на ту туманность,  Крабовидную, — Сергей стал опять что-то подкручивать, — а потом уже перейдём к нашим красавицам – к звёздам».  
     Я заглянул в окуляр и увидел нечто тусклое и расплывчатое. На фотографиях, сделанных телескопом «Хаббл», объект М 1, (Messier 1),  выглядит совсем не так.
     «И что тут необычного, — поинтересовался я, — в этом сгустке разлетающегося газа»?
      «Из аналогичного сгустка когда-то появилось Солнце, а потом и Земля, — констатировал Сергей, — все атомы, из которых мы состоим –  тоже из такой туманности. Она образовалась, как результат взрыва сверхновой. Крабовидную форму ей придают облака газа, разлетающиеся в разные стороны от остатков бывшей звезды. Четвёртого июля 1054-го года китайские астрономы зафиксировали вспышку, которая в течение месяца была видна на небе даже днём. Теперь в её центре находится небольшой пульсар, диаметром всего в несколько десятков километров. Вот и всё, что осталось от звезды, которая была в пять раз больше Солнца. А планеты, которые были рядом, испарились в мгновение ока….».
       «Это всё печально, хотя и интересно, — согласился я, — мне бы хотелось поглядеть на что-нибудь живое и яркое. И чтобы оно было  красивым не только на картинках, сделанных телескопом «Хаббл».
    «В ноябре здесь лучше всего видна звезда Ахернар — голубая эллипсовидная красавица, — сказал Сергей, — она вращается так быстро, что её полярный диаметр в два раза меньше экваториального. Сейчас я поймаю её в объектив, и ты увидишь, какая она нарядная».
      «Я знаю, — ответил я, — но почему-то в последнее время она мерцает. Её светимость меняется, так всегда бывает перед взрывом».
       «Ей ещё рано взрываться, — не согласился Сергей, — ещё не кончились её звёздные двадцать лет. Она нам ещё посветит, а уж потом озарит небосклон грандиозной вспышкой. Но, мне кажется, ты знаешь об этом».
      «Есть ли жизнь на её планетах»? – Спросил я и вздрогнул. На секунду мне показалось, что возле голубой звезды я увидел какую-то точку. Я напрягся, разглядывая её, и обрывки воспоминаний захлестнули меня.
      «Вряд ли, — ответил Сергей, — ей не более пяти миллионов лет, и она будет сиять ещё столько же.  Светит она в тысячи раз ярче Солнца, поэтому быстро сгорает.  Правда Иван Ефремов отыскал там пару пригодных для жизни планет и даже переселил туда людей. Но это его фантазии, пусть и красочные, особенно на счёт сиреневого цвета кожи».
      «Людей там нет, — согласился я, потирая виски,  - за такой короткий срок они не могли там появиться. Но там и без них красиво…… Я видел, — прибавил я, — радужный восход в сиреневом небе, белый песок, и Голубую лагуну с влюблённым Истуканом на берегу. А из переселенцев там только наши души-мечты, но и те — эфемерные. Они перелетают туда по окончанию Земной жизни, но только души тех, кто догадался подумать об этом в свой последний момент, кто не смирился и решил быть снова.
       Они там живут в гармонии с  природой и друг с другом.  Так должно быть всегда и везде во Вселенной».
       «Значит, ты о многом помнишь, — удивился Сергей, — путешествия не прошли даром».
       «Я тебе очень благодарен за них, — ответил я, — даже, если теперь ничего не случится в моей жизни, если не будет в ней больше ничего необыкновенного».
        «Необыкновенное теперь будешь делать ты сам, — задумчиво произнёс он, — может быть даже такое, что не под силу мне, но об этом мы поговорим потом.…
А сейчас у нас на очереди Канопус – «путеводная звезда». Здесь, в южном полушарии, она используется для навигации. В северном –  Полярная звезда, а тут Канопус — жёлто-белый гигант. На одной из его планет живут доброжелательные существа… 
     На небе он рядом с Сириусом, но в реальности они далеко друг от друга».  Сергей стал снова крутить колёсики.
       «А сколько лет живут звёзды»? – Спросил я,  отходя от телескопа и усаживаясь на диван. Диван оказался мягким, и меня  сразу потянуло в сон.
       «По-разному, — ответил он, откидываясь в кресле, — наше Солнце из разряда долгожителей. Но есть светила и постарше».
       «А есть такие, которые родились сразу после Большого взрыва»?
       «Есть, но они редкость. Большинство из них давно погасло. Те звёзды состояли в основном из водорода и гелия. Водород выгорел, и термоядерные реакции в них прекратились.
 В окрестностях Солнца звёзды другие, они второго порядка. Образовались они уже внутри галактики….
 ……Я вижу, ты больше не намерен сегодня смотреть в окуляр», — обратился ко мне Сергей, заметив, что я укладываюсь на диване в горизонтальном положении.
       «Передохну немного, а ты мне пока что-нибудь расскажи интересное, — попросил я его, — не бойся, я не усну. Сидеть просто неохота».
       «Тогда слушай, – продолжил Сергей, — расскажу о предопределённости и постараюсь связать рождение Вселенной с  рождением в ней Бога».
       Я одобрительно кивнул.
      «Ты мне уже рассказывал об энтропии, — продолжил он, — об этом беспорядке, главенствующем в Мире,  попробую  порассуждать  на этот счёт и я…
      Я, как и ты, тоже думаю о двух стрелах во Вселенной: стреле хаоса и стреле развития. Хаос хорошо описывается законами физики, но и развитие никто не отменял. Говорят, что для этого нужна энергия, а её не хватает, и что очень маловероятно, чтобы всё закончилось хэппи эндом. Честно говоря, меня это тоже  волнует.
      С самого рождения  Вселенной на её развитие и структурирование была затрачена громадная энергия. С каждым годом потребность в ней всё возрастает, а вот доступность её всё уменьшается.  На заре образования нашей Галактики было иначе,   вспышки сверхновых  были рядовым явлением.  Свободной  энергии при этом выделялось достаточно, и вторичные звёзды, типа нашего Солнца, образовывались сплошь и рядом. Возникали тяжёлые элементы, из которых впоследствии формировались планеты, подобные нашей Земле. Сейчас их уже обнаружено много. Только в окрестностях Солнца у соседних звёзд  их найдено несколько сотен. Глупо думать, что на них нет жизни, но вот до каких уровней она там  развилась – это ещё вопрос.
      Теперь новых вспышек сверхновых  почти не случается. Разве что  пару раз в тысячелетие.  Новых солнц и новых планет  не зарождается.  Мы имеем только то, что имеем.  Планет с разумными существами в  нашей Галактике, может быть достаточно,  но  имеющих руки   и способных творить – единицы.  А потому, нет никакой предопределённости в том, что кто-то кроме нас тоже  созидает Бога…      
      Предопределённость во Вселенной – это пока не решённый вопрос.
      Я тебя заразил идеей, но сомнениями не поделился.
Ничего ещё не предопределено, наша Вселенная может оказаться пустышкой, как и множество других..
Если мы не сгруппируем все силы и сознательно не  возьмёмся за дело, то всё может оказаться напрасным…».
    «Тогда, какая же ответственность лежит на нас»?  - перебил я его.
     «На тебе, Петя, на тебе… Я почти вымышленный персонаж».
     «Тогда надо быстрей рассказать людям, что стоит на кону на Земле…».
     « Да, это нужно сделать, но торопиться не следует, это слишком трудная  задача….
       Поэтому мне важно твоё настроение. Как ты сам ощущаешь себя, каков у тебя настрой.  И, главное, обрёл ли ты веру»?
     «Мне кажется, да.  Я чувствую себя сейчас совсем по-другому,  чем перед отъездом сюда».
     «А как, кстати, чувствовала себя старушка Европа перед твоим отъездом»? – Неожиданно поинтересовался Сергей. 
      «Плохо…. Главный Жругр не насытился…
Ещё в середине лета,  когда ещё жив был  мой Изя, и я не планировал никуда уезжать, я как-то брёл ранним утром по берегу Десны. У меня были удочки, но рыбу я не ловил, я собирал щавель. Утро было великолепным, тихим-тихим. На заливном лугу в небольшой рощице заливались соловьи. Выше, на холме поблёскивали золотом купола Свенского монастыря. Его главный собор только закончили восстанавливать.
 Редкие всплески сонной рыбы едва прочерчивались на воде.
Я смотрел на взошедшее Солнце, на прозрачную синеву воздуха, и необъяснимая радость наполняла мне душу. Как же прекрасен мир…. И почему люди не умеют в нём жить? Почему они не могут выудить именно свои мысли у Вселенной?
      Вот ты спросил, как там старушка Европа?
        Плохо…Когда я смотрел на зелёный лес, на всходившее Солнце, на сонные круги на воде, я не мог понять, как в данный момент, окружённые такой же красотой,  молодые мужики вместо того, чтобы идти на рыбалку или любить своих жён, убивают друг друга. Одни из них защищают свою независимость, другие – целостность страны,  но они не понимают, что делают.                        Люди не должны и не имеют права убивать друг друга, ни под каким предлогом.
      Если не знаешь, что делать сейчас, оставь всё на усмотрение будущих поколений. Есть такой принцип в международном праве…Но,  видать, главный жругр ещё не насытился кровью»? — Я привстал с дивана и вопросительно посмотрел на Сергея.
    «Он скоро насытится, — сказал Сергей задумчиво, — и он не главный…».
                            
                                

                                 Глава  XI  Продолжение осколков.

   
       Элен не было три дня, но мне показалось, что прошла целая  вечность. Когда я увидел её стройную фигуру, приближавшуюся к дому, то не выдержал и побежал навстречу.
      «Я привёз тебе с Райатеа букет Тиаре Апетаки, — пробормотал я,  сжимая её руки,  — он ещё не завял. Он ждёт тебя в кухне, но я перенесу его в нашу спальню. Знаешь, я прилетел оттуда по воздуху, как птица. Я теперь умею летать».
      «Откуда ты прилетел?  — Элен  посмотрела на меня недоверчиво,  — эти цветы растут вон там, на клумбе».
      «Я нарвал их для тебя на священной горе, — не унимался я, — я думал о тебе все эти три дня, мне было одиноко».
      «Только три, — хитро улыбнулась она, — а я думаю о тебе всегда. Это потому что я люблю тебя, а ты мне этих слов почему-то не говоришь».
      «Я всё тебе сегодня скажу, и сейчас и ночью. И расскажу, — добавил я, — много интересного. Мне кажется, я знаю, почему я здесь».
      Мы взялись за руки, и пошли на кухню. Мой букет Элен не впечатлил.
       С этого дня начинаются обрывки моих воспоминаний….
       Вот они, все как есть, без купюр….
 …… Ещё не кончилось ничего, ещё продолжается наша пылкая любовь. Но она уже непостоянна. Мы цепляемся за неё, как за спасательный круг,  подпитывая чувства упрёками. Мы боимся, что она погаснет в любой момент.  От неё уже остались одни лишь осколки. Мы соединяем их и пытаемся их склеить нашими бурными ссорами. Мы будто актёры на сцене, ещё продолжаем вдохновенно играть, но пьеса уже подходит к концу.
      Сергей знает об этом, а потому не вмешивается. Он считает, что его друг, то есть я, сам во всём разберётся.  В жизни женщин всё по-другому. Там подруги редко бывают друзьями, скорее соперницами.
      Поэтому, Надин решила вмешаться  и нам помочь.  Действовать она стала без обиняков и, конечно же, во вред Элен.  Это было трудно не заметить. Однажды я наблюдал такую картину.  Элен и Надин ходили купаться, одни без нас. Возвращались раздельно: Надин первая, порывисто шагая и размахивая руками,  Элен следом, на почтительном расстоянии.
     «Вы пришли порознь, — спросил я, —  что-то случилось»?
     «Ничего, — бодро ответила Элен, — мы с ней немножко повздорили, даже не повздорили, а скорее поспорили».
     «Из-за чего»?  — Поинтересовался я.    
     «Скорее из-за кого, — выпалила Элен, — из-за тебя. Желая мне польстить, она мне стала тебя нахваливать. Я  прервала её и сказала, что я и так знаю, что ты лучший. Надин обиделась. В отместку она мне сказала, что Сергей — всемогущий. Она всерьёз так считает.          Я не стала этого отрицать, но сказала, что всё равно ты лучший. Тогда она обиделась и ушла вперёд. А мне стало хорошо, что я так сказала. Я знаю, ты классный», — Элен засмеялась и поцеловала меня в губы. Я почувствовал солёный привкус океана и мягкий пушок над её верхней губой.
      «Ты классный, — весело повторила она, — так, кажется, говорят в современной России. И не только в постели, а вообще. В постели ты просто потрясающий, особенно когда стараешься. Ты обо мне всё знаешь и можешь угадать любое моё желание. Иногда мне кажется, я это недавно почувствовала, — Элен замялась, — что я, наконец, нашла то, что искала. А всемогущим тебе быть ни к чему, — весело прибавила она, -  всемогущий один только Бог».
     «Ладно-ладно, — засмеялся я, — помирись со своей подружкой. Я не хочу быть яблоком раздора. Ты сама классная девочка и хитренькая. Ты мне нравишься».
     «В постели»? – Элен приподняла брови.
     «Везде, — сказал я, — но в постели особенно. Но мне не следует тебе говорить об этом ».
     «А ещё, Надин не знает какие у тебя руки», — восхищённо сказала она.
     «А какие они у меня»? – Я поднёс к лицу растопыренные пальцы и внимательно на них посмотрел, — руки, как руки».
     «Красивые.  Они у тебя очень красивые – сильные и властные. Они умеют меня ласкать. Когда они трогают меня,  я улетаю на небо. Мне с тобой  хорошо,  как не бывает. Ты знай это».
     «Мне тоже, — произнёс я тихо, — как не бывает.  И  только с тобой».
     Потом эти слова стали нашим талисманом: «как не бывает». Я смотрел на мою Элен – Алёнушку и не мог насмотреться. Мне казалось, что со мной уже никогда не будет такого, но и не надо.  Мне всё нравилось  в ней, от кончиков пальцев до кончиков мягких волос. И особенно эти губы – страстные и такие призывные…
       Но неожиданно мне стала нравиться и Надин (мужчина – существо полигамное), и с каждым днём всё больше и больше. Не знаю почему. Вернее знаю. От влюблённого человека идут притягательные флюиды, и это чувствуют окружающие.  К тому же  во мне проснулись почти все мои таланты, которые спали до сих пор. Я  снова стал сочинять стихи  и один даже посвятил Элен. Я ждал подходящего момента, чтобы его можно было прочитать.
       Однажды в  выходной Сергей пригласил нас на шашлыки к океану, на ту  самую поляну в зарослях, где я впервые откровенничал с ним.  Тогда он обещал посвятить меня в Созидающие. Как  давно это было, словно в другой жизни. Шашлыки удались на славу, Сергей  показал класс и в этом деле. Всё было очень прилично, как это бывает на природе в смешанных компаниях.  Никто из нас не заморачивался по поводу того, что для этого пришлось кого-то убить, и ещё одним Уабом в Полинезии стало меньше. Ведь никто из нас не был кровожадным, наоборот, все мы были добродушными,  приятными людьми. Элен специально для этого мероприятия купила безалкогольное шампанское. Откуда-то она прознала, что алкогольным  меня лучше не потчевать. Сами они употребляли красное сухое вино.
    После сытой трапезы безмятежность накрыла нас с головой. Нирвана бывает не только у полуголодных индусов, но и плотно закусивших русских.
       Я пошёл прогуляться и недалеко от поляны опять нашёл землянику. Все удивились, особенно тому, что её было много. Теперь с ладони кормила меня Элен. Спелых  и переспелых ягод было больше, чем там  наверху. Теперь наступила моя очередь, и теперь я тщательно слизывал с её руки прилипшие тёмные ягоды. Когда ни одной не осталось, я облизал её ладонь и перецеловал её каждый пальчик. Элен смотрела на меня и улыбалась, довольная.  Потом мы сидели у костра и  пели французские  песни.
        «Les  feuilles mortes, ле фёй морт, опавшие листья и Sous le ciel  de Paris, су лё  сьель дё Пари, под небом Парижа», Ива Монтана и «Pardone moi, пардонэ моа, прости меня», Мирей Матьё.
        Элен и Надин старались вовсю, слух был у обеих, но звонче пела Надин. Сергей помогал ей  вторым голосом.  Я тоже старался изо всех сил. Чтобы не упустить мелодию, я пел громче всех, временами даже с переливами. Сергей и Надин поддерживали меня в импровизациях, придавая сочное, красивое звучание нашему квартету. Элен сидела сзади и обнимала меня за плечи. Иногда она наклонялась к моему уху и целовала его,  скорее даже покусывала мочку зубами, отчего по моему телу бежали «мурашки». Когда мы кончили петь, она тихо сказала:
      «Ты поёшь не хуже Ива Монтана и уж точно лучше Сергея».
Я обернулся и поцеловал её в щёку.
      Чтобы костёр не погас, мы всей гурьбой ходили в чащу собирать валежник.  Элен и Надин, раскрасневшись, таскали сухие ветки. Временами они останавливались, поглядывая на меня, и смеялись. Элен даже немножко посмуглела, и теперь её трудно было отличить от местной креолки. Разве что скулы — славяно-монголоидные и светлые волосы, которые она опять собрала в пучок, выдавали в ней мою соотечественницу.  Мне было приятно смотреть на них обеих, и я уже не понимал, кто из них краше. Сергей, оказавшись рядом, подбодрил меня.
       «Сегодня твой день, — сказал он, — дерзай, не стесняйся».
       Подбросив веток в костёр, я начал читать стихи Жака Превера:  
   
                                       Эта любовь.

       Cet amour                                        сэт  амур
        Si violent                                         си  виолян
        Si fragile                                          си фражиль
        Si tender                                           си тандр
        Si desespere                                      си дэзэспэрэ
        Cet amour                                         сэт  амур
        Beau com le jour                               бо ком лё жур
        Et mauvais comme le temps             э мовэ ком лё танн
        Quand le temps est mauvais….     Канн лё танн э мовэ….

          Эта любовь,
         Такая неистовая,
         Такая хрупкая,
         И такая нежная….
         Эта любовь,
         Такая хорошая
          И безбрежная,
          Как небосвод голубой
          И такая плохая,
          Словно погода,
          Когда погода бывает плохой….
          Эта любовь,
          Такая верная,
          Радостная и прекрасная….
          Эта любовь
          Такая несчастная,
          Словно ребёнок, заблудившийся в глуши…

     Я читал долго с выражением, конечно же наизусть и на родном языке Жака Превера. Не сбился ни разу.
    Стихи произвели впечатление, мне показалось, что не только Элен, но и Надин посмотрела на меня восхищённо. И лишь взгляд Сергея, направленный скорее не на меня, а на Надин, как бы говорил: «И ты туда же…». После этого я не выдержал и прочитал свой стих.

                             Неповторимость.
 
                  Войти бы в ту реку дважды
                  В ту, из  которой вышли мы все
                  И ранним утром, ступая отважно,
                  Пройти босиком по холодной росе.

                  Пройти ещё раз, ещё раз насладиться
                  Пением птиц и журчаньем ручья
                  И встретить её и безумно влюбиться
                  И уста целовать, что шептали: «Твоя».

                  Ну и пусть не вернуть…. будет новое чудо
                  Будет новое счастье бродить в лебеде
                  И другое лицо, подмигнув нам оттуда,
                  Отразится в другой, быстротечной воде.

      Выпили ещё вина, я допил своё безалкогольное шампанское, и тут кто-то предложил искупаться. Голышом. Все поддержали эту идею и наиболее рьяно – Элен.  Я догадывался почему. Откладывать задуманное не стали, сбросили с себя одежду и побежали к океану. Прыгнули в воду почти все одновременно, я, в отличие от других, головой вниз. На глубине я  задержался дольше всех. Когда вынырнул,  рядом со мной плавала Надин. Она смеялась, дурачилась и брызгала в меня водой. Где была Элен,  я не видел.  Сергей, как всегда, красивыми саженками поплыл к краю приливных волн. Надин остановилась возле меня, уцепившись за мою руку. Я помогал ей держаться на воде,  и это было мне приятно.  Она улыбалась и что-то быстро говорила по-французски. Я в ответ кивал головой, и она думала, что я её понимаю.
    Но я понимал только отдельные слова.
   «Любовь», «счастье», «сожаление», она о чём-то сожалела, и ещё несколько раз прозвучало имя Элен. Я по-прежнему кивал головой, но, наверное, кивнул невпопад, потому что Надин, вдруг резко оборвала свою речь и замолчала. Она виновато улыбнулась, сжала мою руку, и мы вышли на берег. Там уже нас ожидала Элен, через некоторое время из воды вышел Сергей.
       «Какие все красавцы и красавицы, — подумал я, глядя на них, -  а я», — я посмотрел на себя.
Мне вдруг показалось, что из всех четверых голый только я и только я от этого чувствовал себя неловко. Все пошли к затухающему костру, но я не двинулся с места.  Давний детский комплекс, давно преодолённый, как мне казалось, меня притормозил.  Постояв немного в нерешительности, я развернулся и побежал обратно. Не останавливаясь, я прыгнул головой вниз. Донырнув до дна, я уцепился за мёртвый коралл и просидел там больше минуты. Я знал, что Элен  вернётся к обрыву.
    «Пусть понервничает, — думал я, — ей это полезно».  
    Неожиданно сверху что-то бултыхнулось. Я знал, что это она, поэтому стал подниматься наверх, не раздумывая. Я всё ещё её очень любил.
    Элен радостно улыбалась. Она подплыла ко мне и обхватила меня ногами. Глаза её блестели, мокрые волосы прилипли к плечам.
     «Ты научил меня плавать и нырять, — сказала она, смеясь, — я научу тебя другому.  Мне не удалось это сделать на лесной поляне, но я это сделаю сейчас. Прямо отсюда ты улетишь на небо….».
     Наверное, так и случилось.
     Я давно уже живу на свете, и мне казалось, что и в этих вопросах я давно всё знаю. Чего-то нового ожидать не приходится, тем более обольщаться… Но где-то по свету бродит мой человек, разделённый со мной когда-то. И вот, наконец, мы встретились с ним. Это моя судьба.  Каждая чёрточка и морщинка на его лице, каждый волосок и родинка на его теле дороже теперь для  меня всех сокровищ мира.
      Я не думал ни о чём, инициатива была в руках Элен. Иногда это чертовски приятно, когда женщина берёт на себя ведущую роль.
    Мы подплыли к берегу, но выходить не стали. Всё случилось прямо в воде. Я был лицом к океану, а Элен смотрела поверх меня на обрывистый берег. В её глазах было что-то победное. Я оглянулся, у края обрыва стояла Надин и смотрела на нас….
       Потом наверху у костра я доедал свой шашлык, а Элен, украдкой, лукаво на меня поглядывала. До конца вечера я больше не думал о несправедливостях мира.
        Прошла ещё неделя, и, как-то однажды мы сидели с ней в ресторане  «У Мишеля и Элиан» и слушали музыку. Звучала песня «L’ete indien,  летэ эндьян, Индийское лето»  в   исполнении Джо Дассена.
      Он умер здесь, сидя за одним из этих столов в августе восьмидесятого года. Он, как и я теперь,  пытался убежать тогда от мирской суеты. Но не спасся, роковая женщина доконала его. Его друг, Клод Лемель не сумел ничего сделать, а станция «скорой помощи» оказалась на другом конце острова. Приехавшие врачи только констатировали смерть.
       «Смерть от любви», — подумал я, и теперь, может быть, сам находился за тем же столом.  Напротив меня тоже роковая женщина, она что-то говорит, растягивая губы в улыбке, и я невнимательно слушаю.
      «Знаешь, — говорит она, — я всё время представляю, как мы будем заниматься с тобой любовью там, на песчаной поляне, где мы жгли костёр и ели шашлыки. Мы это будем делать прямо на тропинке, ведущей к океану.  Кто-нибудь будет идти по ней и на нас наткнётся. Класс. Меня это так заводит».
      «Меня нет», — хотел сказать я, но промолчал. Я вспомнил наши последние встречи, Элен всегда заводилась в постели с пол оборота, не нужно было никакого дополнительного завода.
       Она  стала ещё что-то представлять из наших будущих интимных отношений, а я продолжил слушать мёртвого Джо Дассена. Теперь он пел «Les Camps – Elysees, ле шан за лизэ, Елисейские Поля». Неожиданно Элен смолкла на полуслове и внимательно посмотрела в другой конец зала.
       «Вон парень, который меня добивался, — сказала она, пристально посмотрев мне в лицо, — хочешь, я позову его»?
      «Это тот, который фотографировал тебя топлес»? – Я отвлёкся от музыки и посмотрел на неё, — позовёшь, когда я уеду».
      «Ты что, ревнуешь? У меня с ним ничего не было».
      «Знаю», — насупился я,  катая хлебные шарики.
      «Так чем ты тогда недоволен»?
      «Всем… едой, музыкой, обстановкой», — я начал раздражаться и говорить громко, теряя над собой контроль. На это стали обращать внимание.  Сидевшие за соседним столиком двое молодых людей, он и она, перестали есть мороженое и насторожились. Они внимательно следили за мной, готовясь к худшему, хотя слов, я думаю, не понимали.
      «Ладно, — ретировался я, — я ерунду сказал. Зови его к нам».
      «Он уже ушёл, — губы Элен раздвинулись в ядовитой ухмылке, — увидел, что я не одна и ушёл. Он ведь не русский. Он скромный».
      «А тебе бы хотелось, чтобы он был хам»?
      «В некотором роде да…… Как говорил один мой знакомый, пусть лучше утром в постели женщина обзовёт мужчину наглецом, чем дураком». – Элен засмеялась.
       «Интересные у тебя друзья, — сказал я, — продолжая катать хлебные шарики и складывать их на салфетку, — очень интересные».
       «Мужчина бывает только зол, — вспомнилось мне, — а женщина к тому же ещё и дурна…».
       «Я больше не буду тебе ничего говорить», — Элен поджала губы.
       «Хорошо бы, а то ты уже успела наговорить много такого, чего я  рад бы и не слышать». – Я взял салфетку и ссыпал хлебные шарики в вазу с цветами. Элен с интересом следила за моими движениями.
       «Вот ты мне сказала, что он не русский, — произнёс я, как можно спокойнее, — будто это похвала. Чем плохи мы россияне, и чем провинилась Россия? Она, кстати, тоже женского рода.
Наверное, тем, что у нас много женственного  внутри, от нашего векового рабства и приниженности».
       «Я тоже русская, ты не забыл? — Сказала холодно Элен, — женственного внутри  меня тоже хоть отбавляй,  но рабского и приниженного там нет ни капли…».
       «Пойдём, сказал я и поднялся из-за стола, — на сегодня я сыт по горло».
       На улице Элен взяла меня под руку немножко прижалась к моему боку, и я тут же обо всём забыл… 

                             
                                  Глава  XII Сумбур вместо музыки.
                            В вечном, невозможно чему-либо зародиться.
                      
                             

      «Сегодня нам надо расслабиться и хорошенько выпить, — сказал  как-то утром Сергей, когда Надин и Элен ушли в институт, — а может даже нарезаться», — добавил он, глядя на моё удивлённое лицо.
       «И это ты предлагаешь мне, зная о моих пристрастиях и о моей никудышной наследственности»? — Поинтересовался я.
       «Я знаю о тебе всё, иначе не пригласил бы сюда. Я знаю, что ты можешь и, что нет. Выпить сегодня нужно, и мы это сделаем. Нам легче будет откровенничать друг с другом. Русский человек, когда трезвый, часто бывает неприятным собеседником. Его распирает гордыня, и самомнение его вырастает паче меры. Но если он нечаянно выпьет, у него тогда просыпается совесть, и на какое-то время, пусть на очень короткое, он становится настоящим. Тогда он без обиняков расскажет о себе нечто такое, в чём  не всегда может признаться даже себе самому.
     Сегодня мы обсудим женские дела,  «как на духу», все без утайки.  Мы вывернем их наизнанку», — сказал Сергей.
     «А это можно выпивши? — Засомневался я, — ведь это некрасиво».
     «Выпивши, все мужики так поступают, мы с тобой не исключение. И женские дела красивыми редко бывают, — уверил он, -  чаще они бывают подлыми. Иди к клумбе, будем выпивать там, на лавке. Я сейчас принесу всё необходимое».
     Я пошёл в назначенное место и присел на скамью. Было ещё  рано, ещё не высохла роса на траве, и только кое-где начали петь цикады. Я давно уже не выпивал утром. Нет, я просто давно не выпивал. Когда-то, в молодости, я делал это регулярно, не обращая внимания на время суток. Прошло больше двадцати лет, как я почти совсем завязал с этим делом. Теперь я редко балуюсь спиртным, и только в тех случаях, когда невозможно отказаться.  Но я помню те свои ощущения,   которые охватывали меня сразу после приёма спиртного, и помню другие, приходившие ко мне на следующий день. Их я боюсь до сих пор.    
      «Наверное, для меня сейчас будет окончательная проверка», — подумал я, глядя на возвращавшегося Сергея, который нёс что-то тяжёлое в двух полиэтиленовых мешках.
      Сергей поставил их рядом и из первого извлёк литровую бутылку виски и два стакана.
      «Гранёные, значит, тогда мне не показалось, — мелькнула у меня последняя трезвая мысль, — неужели он привёз их сюда с собой»?
       Сергей отвинтил пробку и стал их наполнять. Налил он по половинке, так мы всегда поступали в институтском общежитии, когда начинали очередную выпивку.  Правда, тогда ни о каком виски мы не имели понятия и начинали всегда с портвейна, молдавского.
       «За тебя, за твоё посвящение, — Сергей поднял стакан, — сегодня оно будет утверждено окончательно».
       Я поднял свой, мы чокнулись и выпили. В животе у меня сразу зажгло. Я поставил стакан на место и пошевелил пальцами, как бы чего-то прося.
        «Виноват», — сказал он и достал из другого мешка нарезанный хлеб, две столовые ложки и банку кабачковой икры.
  Я уже ничему не удивлялся, взял хлеб и понюхал его.
Сергей извлёк оттуда же консервный нож и откупорил кабачковую икру. Я схватил ложку и намерился ею зачерпнуть побольше, но он остановил меня.
       «Сейчас по второй,  потом ты скажешь слово, тогда и будем закусывать», — он похлопал меня по плечу.
        Подняли по второй.
       «За тебя и за наших женщин», — произнёс я.
       «За меня ладно, а за женщин  рано», — Сергей снова чокнулся со мной, и мы выпили по второй.
       Тут уже я не утерпел и зачерпнул полную ложку икры. Чёрный хлеб с кабачковой икрой, что может быть слаще. Никакая осетровая, или кетовая икра не годятся в подмётки этому  натурпродукту. Сколько раз она насыщала наши желудки в голодные студенческие годы.
      «Наливай, почему темп замедлил»? — Тут уже я стал подгонять Сергея, почувствовав прилив, когда-то родного алкогольного адреналина.
       Выпили по третьей  — за любовь.
      «За настоящую любовь, —  уточнил Сергей, — ту, которая одна может именоваться этим словом. Это когда ты любишь другого больше, чем себя. И этот другой – обязательно женщина, потому что любая иная любовь  — к Родине, к апельсинам, к жизни, не имеет права так называться».
       «Мы придумаем для этих понятий другие слова, по ходу дела, — поддержал я его мысль, — выпивая сегодня,  мы не будем говорить: «Люблю пофилософствовать, порыбачить, и даже люблю поесть. Я  с тобой согласен, Любовь  с большой буквы – это только то чувство, которое возникает между мужчиной и женщиной, и никакое более. За него мы и выпьем».
      Мы выпили за любовь, стоя и до дна. 
Дальше всё пошло быстрее, как на плёнке немого кино.
       После четвёртой Сергей сказал:
      «Я начну. И начну я с ревности, её редко кому удаётся избежать.
        Ревность….Нет более разрушительного чувства, чем это. Как жить с ним, когда постоянная тупая боль сдавливает виски, когда стучащие молоточки в мозгу отдают в самое сердце.  Когда вновь и вновь прокручиваешь в голове сцены близости её – твоей самой любимой и ненаглядной на свете, с другим: потным, грязным, неряшливым мужиком. Когда ты никак не можешь понять, как она  (единственная, неповторимая и проч…на свете), которую ты водил на балет, с которой  вместе слушал концерт симфонической музыки, и это было не раз и не два, а много раз, и это был стиль вашей жизни;  как она, которая восхищалась тобой, и ради которой ты готов был на всё, неожиданно уступила домоганиям слесаря сантехника, пришедшего починить ваш забившийся унитаз? И как потом она в самый патетический момент, нечаянно призналась тебе в этом?
       Ладно, не буду интриговать, это было не со мной, а с моим другом из моей предыдущей жизни. Про себя я расскажу другое, гораздо более чувственное, но не менее поучительное и тоже из прошлой жизни. Слушай».
      «Может, выпьем перед откровением», — предложил я.
      «Давай», — согласился Сергей, и мне показалось, что он посерьёзнел.
        Теперь уже наливал я. Я налил по трети стакана, себе чуть меньше, но сделал это незаметно, чтобы не увидел Сергей.
        Мы выпили и занюхали хлебом.
      «Это было  в начале пятидесятых в  средней полосе у нас в России, — продолжил он свой рассказ, —  я тогда только женился после окончания института. Моя Оля, так звали её,  была самой красивой в нашем городке и пользовалась успехом у противоположного пола. До знакомства со мной, она почти год жила с другим, и все в городке знали об этом. Мы решили уехать и начать жизнь с нуля. Я завербовался на золотой прииск на Колыму, Оля поехала со мной.  Добирались долго, сперва поездом до Москвы, потом дальше самолётом до Магадана, и потом до конечного пункта, посёлка старателей – уже по зимнику. На север быстро приходит зима, ну, ты знаешь об этом. Всю дорогу мы строили планы и радовались нашей новой жизни. Мы думали, что теперь всё будет у нас, как у людей. Мы были наивны, как дети.  Сразу по приезду всё резко изменилось, и начался сущий ад.
      Утром, уходя на работу, я вдруг оказывался не на прииске, а в непроходимой тайге. Я бродил по буеракам, не разбирая дороги, перелезал через валежник, утопал в болоте и не понимал, где я, и  что со мной происходит.
       Я вытаскивал из карманов самородки, непонятно как там оказавшиеся, и бросал их под ноги. Я топтал их в порыве злобы, не обращая внимания на их цену. Я готов был разорвать весь Мир, но не знал, как это сделать. 
      В голове моей  было пусто, кроме навязчивых мыслей-видений о прошлом моей жены, там ничего не было. Эти мысли отравляли мой мозг. Не забывай,  дело происходило в пятидесятых годах,  почему-то эти вопросы тогда стояли так остро…».
     «Они всегда стоят остро, — сказал я, — независимо от времени и места  их появления».
      Сергей посмотрел на меня, мне даже показалось, что сквозь меня и продолжил.     
       «А слабо отрубить себе пальцы на левой руке, — говорил я вслух, перелезая через очередное поваленное дерево, — и тогда моя Оленька будет снова нецелованной девочкой и только моей».
       Я  был согласен на всё, лишь бы не испытывать эту жуткую боль, которая  выжигала меня изнутри…..
      Я в сотый раз прокручивал в голове мысль, как моя Оля целует того, другого, как говорит ему нежные слова, обнимает его. Как любит его всегда и везде, как дарит ему свои первые чувства, нетронутые, а потому самые дорогие. Мне ничего не досталось в этой жизни, всё давно уже забрал другой. Я лишь следующий…
      Она, конечно, старалась мне угодить, но это распаляло меня ещё больше. Мне казалось, что всем штучкам она научилась с ним, с  другим, с ним она экспериментировала, с ним прошла все этапы любви. Мне достался итог, но он почему-то не радовал.
       Я шёл по тайге и выл. Тупая боль была нестерпимой, чтобы её заглушить, я бил кулаками по стволам деревьев. Деревья были старыми с растрескавшейся корой, и я разбивал себе в кровь костяшки пальцев, но боли физической не чувствовал…
       Всё заслоняла душевная боль….».
      «Мне кажется, нам надо выпить, — остановил я его страстный рассказ, — потому что я догадываюсь, о чём ты поведаешь дальше».
       Наливал опять я, и снова по полстакана. Одна пустая бутылка уже валялась под лавкой.
       «Не переместиться бы мне туда раньше времени», — подумал я, чокнулся с Сергеем, и мы выпили снова.
       «А она была сексуальной? – спросил я, — часто ревнуют именно к таким женщинам»….
       «О-о-о, — протяжно сказал Сергей, утирая ладонью рот и не закусывая, — она не просто была сексуальной, она была помешана на этом деле.  Она была сладострастной. Войдя в раж, она уже не могла остановиться. Одни конвульсии сменялись другими, и процесс шёл по нарастающей. Она теряла чувство реальности и не понимала, где она и что с ней происходит. Временные рамки нашей близости иногда растягивались на целые сутки. Она смотрела на меня невидящим взором, и только шептала:
       «Милый не останавливайся, милый продолжай».
       Представить, что такое у неё было с другим — ты понимаешь, о чём я, это было выше моих сил. Но мне и не нужно было ничего представлять. Незадолго до нашего отъезда меня встретил её бывший возлюбленный. Его я тоже, оказывается, знал. Он учился на нашем потоке на курс старше и был чемпионом по боксу нашего городка. Это был высокий симпатичный парень, к тому времени достаточно опустившийся. Он был небрит и неряшливо одет. Что-то в нём проглядывалось бомжеватое. Он схватил меня за руку и забормотал скороговоркой:
    — «Ваня, — (в прошлой жизни меня звали Иваном), — ты только люби её, она необыкновенная женщина…».
      Понимаешь, он тоже знал, в чём её необыкновенность. Когда он говорил мне это, то напоминал больного. Его била лихорадка, а зубы стучали так громко, что его речь казалась бессвязной. Потом я узнал, что он спился…. Ладно, скажу всю правду – он повесился, и я был первое время этому  рад. Мне сейчас даже невыносимо думать об этом.
      Мне вспоминается один случай, произошедший вскоре после нашего знакомства. Оля пришла ко мне в общежитие и осталась на ночь. Мы уже жили с ней, как муж и жена. Надо признаться, что о женской физиологии я тогда имел смутное представление, в основном вычитанное из книжек, и понятия не имел, насколько женщины в этом вопросе могут разниться друг с другом. Часов в двенадцать ночи, когда процесс моего познания перешёл на самый высокий уровень, в дверь неожиданно постучали. Это был Сергей, её бывший возлюбленный. Да, его звали так, как меня сейчас….
     Он был пьян, но не буянил. Он откуда-то знал, что его Оленька именно здесь, за этой дверью. Вероятно, следил за ней. Он негромко стучал кулаком и просил её выйти поговорить с ним. Оля кричала ему в ответ через дверь, чтобы он шёл домой и проспался. Одновременно с этим она не прекращала со мной тех  движений, которые продолжались уже не один час и которые доводили её до экстаза. От этого её голос иногда срывался, и крики тогда получались двусмысленными, скорее похожими на стон. Надо сказать, что всё происходившее тогда не сильно меня волновало. Я был счастлив вопреки всему.
     «Сколько времени ты с ним не встречаешься»? – Полюбопытствовал я, когда она сделала перерыв в движениях и на минуту затихла.
     «Давно, больше месяца, — ответила она, — он уже для меня  Б/У, бывший в употреблении».
     Как потом я ненавидел эти слова.
    «Это ты Б/У, бывшая в употреблении», — хотелось сказать мне ей в минуты наших размолвок.
     Я тогда ещё не знал, что за всё в этой жизни надо платить. Иногда той же самой монетой. Лёжа в постели и слушая нытьё Сергея,  я думал, месяц – это много. За такой срок можно забыть любую женщину. Шёл бы ты, парень, домой и не ныл тут.  Но потом, когда сам оказался на его месте, я уже не думал так. Моя ломка была серьёзной, а выздоровление длилось долго, больше двух лет.
      Наливай, Петя», — Сергей подставил свой стакан.
Я услужливо ему налил, себе тоже, но себе опять чуть меньше.
       Мы выпили. Мне показалось, что он, украдкой, смахнул слезу.
     «Потом, когда она ушла к другому, — продолжил он, — я не мог понять, как она, ещё вчера целовавшая меня и извивавшаяся в моих объятиях, сегодня спокойно цедит сквозь зубы, что теперь она принадлежит другому. И это было правдой, она нисколько не рисовалась, ей было на самом деле начхать на меня и на мои чувства прямо с этой минуты. А я потом ещё долго не мог прийти в себя и писал ей длинные покаянные письма, пытаясь вернуть её обратно. Мне бы вспомнить Серёжу, стучавшего тогда в нашу дверь…. Как ни странно, я не чувствую его зла оттуда…».
     «Не переживай так, не ты первый, не ты последний», — изрёк я, желая его успокоить. Я немного привстал, чтобы было удобнее  зачерпнуть икры, и чуть не упал под лавку. Ложка выпала из моих рук и сразу куда-то пропала.  Не долго думая, я зачерпнул из банки рукой и стал облизывать пальцы.  Алкогольный дурман включился на полную мощность и начал лишать меня  чувства реальности. Я был пьян, как стелька, но не понимал этого.  Мне было хорошо. Виски уже не отдавал  самогоном, у него появился приятный сладковатый привкус. После длительного алкогольного перерыва  эйфория, обуявшая меня, показалась мне счастьем. Мне захотелось обнять Сергея, расцеловать его и пожалеть одновременно.
     Но выглядел я уже неважно.  Я весь обляпался кабачковой икрой, её жёлто-бурые кусочки застряли в уголках моего рта, отчего можно было подумать, что я закусывал не ей, а чем-то другим, не буду говорить чем; я вымазал о траву свои шорты и, к тому же,  на мне остался только один кроссовок. Я сидел, поглядывая на свою босую ногу, и уже ничего не соображал. Мне казалось, что я представляю из себя красивого и бравого парня, которому подвластно всё. Слава Богу, Сергей не видел этого бравого парня в упор и был целиком поглощён своими мыслями.
      «Ты знаешь, — продолжил он горячо, — в чём необыкновенность этих женщин, и почему все мужчины скрывают эту тайну? Никто никогда не говорил об этом откровенно».
      «Не горячись, — успокоил я его, чувствуя, что язык мой начинает заплетаться, — мне это тоже знакомо. Но о себе я  лучше умолчу, ты и так всё знаешь….».
      «Два года мы не жили, а мучились с ней, — продолжил Сергей, не обращая внимания на мои слова, — но я был счастлив, как никогда в жизни. Такие женщины могут творить с нами чудеса. В прошлой жизни я был упитанным мужиком, потолще тебя. И что же — я сел на диету. Мало того, по утрам я стал бегать, не взирая ни на какие препятствия. Мороз под сорок, метель, пурга, а мне ни по чём.  Вымотавшись за день на работе, я не спешил в кровать, или вернее, спешил, там ждала меня Оленька. Я упражнялся с ней часов до двенадцати, потом часов до трёх её ревновал, но под утро всё равно выходил на заснеженный тракт.  И так каждый день на протяжении двух лет. Откуда только брались силы…
     Я даже стихи начал писать и посвящать их ей, правда потом после расставания все их порвал и выбросил.
      Но привычка к насыщенному ритму у меня осталась до сих пор, и она меня здорово выручала. Как бы там ни было, но тогдашняя моя жизнь нравилась мне, какие бы обороты она не принимала. Дни шли чередой, я стал привыкать ко всему.
      Бывали и неприятные моменты, даже очень. Такие женщины, как Оля, всегда непредсказуемы. То она готова отдать за тебя последнее, а то подставить тебя и сделать это лишь в угоду своему тщеславию. Для многих женщин на прииске не было работы, не трудилась какое-то время и моя Оля. Надо сказать, это было не в тягость ей, как, впрочем, и многим остальным. Молодые бездельницы собирались стайкой и по целым дням судачили у единственного поселкового магазина. В основном  они хвастались друг перед дружкой.
     Все завидовали моей жене.
     Во-первых, она красива.
     Во-вторых – муж, то есть я, с высшим образованием  и много зарабатывает.
     В-третьих, я бегаю по утрам, что по тогдашним меркам было невиданным зрелищем.
   «Ты не представляешь, — как-то сказала она мне вечером, наливая в тарелку суп, — они тебя хвалят и завидуют мне. Но они не знают, что ты у меня второй. Меня сегодня прямо-таки подмывало сказать им об этом. Они бы рты пораскрывали от зависти. Но, — она чмокнула меня в затылок, — я у тебя умная жена, а потому не сделала этого. Хотя мне и очень хотелось…».
    Суп в тот вечер я ел без удовольствия и затаил на неё обиду.
С этого дня всё пошло на разлад. Я понял, что не смогу всю жизнь держать эту планку, хотя и очень хочу. Часто эти понятия, хочу и могу, вступают в конфликт между собой, и приходится выбирать, либо то, либо другое.  Правда потом вдруг оказывается, что  и выбирал не ты. Но потом, ещё дальше, всё равно оказывается, что и это  было для твоей же пользы. Но это иногда бывает уже слишком потом, многие до своей пользы так и не доживают».
    Сергей замолчал и посмотрел на вторую пустую бутылку.
    «Я схожу ещё за одной, — сказал он, поднимаясь с места и выпрямляясь во весь рост. При этом его сильно качнуло, но он устоял, — и сала принесу, прибавил он, — там у меня есть в морозильнике целый шмат из русского Уаба», — Сергей направился к дому, стараясь держать равновесие. Я видел, что это у него получалось с трудом.
     Через пять минут он вернулся, держа в одной руке кусок сала, а в другой запотевшую поллитровку с мутной жидкостью.
     «Наша, самоделковая, — подтвердил  он мою догадку, — сам гнал и настаивал на чесноке, дальше продолжим отмечать ей. На виски я налагаю санкции», — закончил он.
     Мы разлили по стаканам самоделковую, сразу побольше, почти по половинке. Я взял свой стакан и посмотрел на свет. Жидкость в нём едва просвечивала и была похожа на молочный обрат. Я понюхал её, в нос мне шибануло сивухой.
    «Нет, это не молоко, — подумал я, — это наш натурпродукт».
    «Я её не очищаю и не прогоняю через угольные фильтры, — сказал Сергей, — чтоб не портить. У этого напитка должен быть натуральный вкус».
     «Это правильно, — поддержал я, — такой самогон пили бравые парни атамана Таврического из «Свадьбы в Малиновке», и это смотрелось с экрана очень вкусно».
      Мы снова чокнулись за моё посвящение и выпили. Сергей отрезал пласт белого сальца без каких-либо мясных вкраплений и положил его на горбушку чёрного хлеба. Сооружённый бутерброд он подал мне. Потом сделал себе аналогичный, мы чокнулись бутербродами и стали закусывать.
     «Ещё бы чесночку, — поинтересовался я, — было бы в самый раз».
     «Сейчас достану, — Сергей опрокинул бутылку и ловким движением извлёк из неё два приличных зубчика, — о чём-то бишь мы беседовали, — уточнил он, убирая крошки хлеба из уголков рта, — я что-то запамятовал».
     «О ерунде, — сказал я, кусая зубчик чеснока. Его вкус, как и недавний вкус виски,  показался мне сладким, — о бабах. О твоей необыкновенной Оленьке. Что, кстати с ней случилось в конце концов»?   
      «Случилось самое обыкновенное, — улыбнулся успокоившийся Сергей, — она бросила меня и вышла замуж за другого. Этим другим, оказался начальник прииска, бывший зек. Она родила ему двоих детей: девочку и мальчика, и жили они потом долго и счастливо.  А я утёр сопли и уехал обратно на материк. Через пару лет я успокоился, ещё через пять – стал вспоминать об этом, как говаривал  мой отец, с долей здорового юмора, необходимой каждому мужику. То, что иногда кажется катастрофой, — прибавил он, — через пять лет оказывается большой удачей…».
     «Ну что, может, и я скажу пару слов», — попросил я разрешения у Сергея.              
     «Давай, теперь я послушаю», — согласился он.
     «Мне это всё знакомо, — начал я, — но о себе я не буду. Ты обо мне  и так всё знаешь. Я лучше пофилософствую. Когда выпью, я люблю это делать. Я тогда всё обобщаю и привожу в порядок. Выпивши, я даже становлюсь комфортным, и как ни странно, лучше соображающим. Это меня отличает от других людей….
     Так вот, я люблю всегда подмечать в событиях какие-нибудь маленькие штришки, на первый взгляд ничего не значащие. Но потом вдруг оказывается, что эти штришки играют  первостепенную роль в происходящих событиях и оказываются их  движущей силой. Тогда я хватаюсь за них, анализирую всё до мельчайших подробностей и делаю глобальные выводы. Эти выводы  потом я, как правило, никогда не меняю. Недавно я сделал один такой  вывод, основанный на исследованиях американских сексологов, но сейчас по понятным причинам не буду о нём, оставлю до лучших времён, а сейчас расскажу о другом.       
    Есть такие женщины, — продолжил я, — к  которым мужчину тянет всегда, даже если этот мужчина семидесятилетний старик.
    Хороший человек и безголосый певец  в одном лице, как-то бахвалился качественным сексом с женой. Престарелый и когда-то очень талантливый художник, но в последнее время молодящийся не по летам загорается от одного вида своей возлюбленной, как нецелованный мальчик. Они со страниц популярных журналов рассказывают нам о необыкновенности своих женщин. Знаю я, в чём их необыкновенность. Таких женщин в мире предостаточно.
     Шарлота Рэмплинг  предпочитала жить втроём, с двумя мужчинами одновременно. Вивьен Ли сошла с ума от страсти. Деми Мур, ну ты знаешь о ней, у неё теперь другие проблемы. Все они  были необыкновенными…или обыкновенными. Не знаю, как точнее выразиться,  но я знаю, в чём их заслуга.  В умении вскружить голову нам, мужчинам. При такой концентрации эстрогенов в их крови, им это ничего не стоит. Они отлично умеют пудрить нам мозги и мучить нас. Но мы только рады этому.
       Мой любимый Антон. Я уже старше тебя. Ты лечил своего друга, душевно больного художника, ты помогал ему от чистого сердца, а он лишил невинности твою Лику. Успел ли понять пейзажист-художник, какую боль причинил тебе, и что ты всю жизнь потом был отравлен этим предательством. Златокудрая, фильдеперсовая и проч… Лика.
       Ты разозлился и написал вместо «Великого человека» «Попрыгунью». Все на тебя обиделись. Я знаю, в чём секрет и Лики, и ей подобных. Как-нибудь расскажу, мне это легко сделать. Тем более что теперешний я, это ты ушедший, вернее, твоё продолжение.  Я высчитал, когда ты умер, душа твоя сразу не ушла в неведомое, она бродила по свету и ждала рождения Даниила Андреева. Она смешалась в нём с его тёмными жруграми в шаданакарах, и вселилась в него. Потом, через три месяца после его ухода родился я. Именно я принял грех его отца, Леонида Андреева, его Иуду Искариота. Я видел смерть его любимой жены Александры Велигорской от послеродовой горячки. Даниил считал виновным себя в её смерти и передал мне по наследству свои переживания. В моих снах после этого ожили черты того, от одного вида которого я просыпаюсь и кричу, кричу, кричу…
     Но я ничего не боюсь в этой жизни и по-прежнему продолжаю любить, по-прежнему для меня главное – женщина. Я поклоняюсь ей.
      Женщина мать, женщина любовница, женщина самка. Я не могу  до сих пор разделить эти понятия. Неужели это всё зиждется в одном человеке?
       Жертвенность матери, готовой на всё ради своего дитя, страстность любовницы, отдающейся без оглядки любимому мужчине, хитросплетения самки, плетущей липкую паутину и заманивающей туда самца, чтобы выжать из него всё без остатка. Неужели это всё одна и та же женщина?  Как вместить это в сознании  и как дальше жить, понимая это? Смогу ли любить опять без оглядки?
     Ведь я до сих пор ничего не сделал. Я даже когда отдавал, всё равно брал.  И я не могу отделаться от этого чувства.
 Мне пятьдесят, а я не насытился до сих пор…».
    Я разлил остатки самогона, и мы снова выпили.
    «Твои пьяные речи заразительны, — Сергей покачал головой, — ты, наверное, не одну бабу охмурил ими. Я ещё в первый день подумал, что мне есть чему у тебя поучиться. Хотя я думаю, -продолжил он, -  в женщине ценится в основном красота и молодость, ну, и ещё сексуальность. Ум, доброта, заботливость и даже верность, зачастую, только мешают».
    «Чему мешают»? — не понял я.
    «Скорее кому… нам», — Сергей засмеялся.
    «А это ничего, что у нас сейчас такие же бабы, как твоя Ольга, — неожиданно спросил я, — стервозные, мультиоргазмичные и прочее…».
     «Нет, — возразил Сергей, — наши девушки необыкновенные, по крайней мере, пока. Пока они с нами, — уточнил он, — стервозными они станут попозже, когда поменяют нас на других».
     «Ну, тебя, положим, не поменяют, — не согласился я, — а меня точно. Я это уже проходил. И не раз». 
     Сергей извлёк ещё одну бутылку, я не разглядел чего, и мы снова выпили.
      «Хочешь откровения, — спросил я, — не посчитаешь, что и у меня не всё в порядке с головой»?
      Сергей улыбнулся, что означало: «Не посчитаю».
        «Американские сексологи, — начал я достаточно твёрдым голосом, -  проводили исследования среди мужчин и женщин на тему, сколько раз за один час можно испытать оргазмов. Рекорд у мужчины составил шестнадцать раз, рекорд у женщины оказался  куда выше – сто двадцать восемь. Так вот для женщин, как оказалось, это не что-то уникальное, хотя и не стандартное, а вот дальнейшие исследования феноменального мужчины показали, что у него не всё в порядке с головой. На этом американские учёные свои исследования закончили, а я продолжил.  Я предположил, что не всё в порядке с мозговыми процессами не только у рекордного мужчины, но и у всех мультиоргазмичных женщин. После этого я стал обращать внимание, как они ведут себя в постели, и как это согласуется с их повседневным поведением, и подметил очень интересные вещи, которые теперь не кажутся мне странными.
    Страстные женщины всегда напористы, сладострастны, самоуверенны. Они любят добиваться своего во что бы то ни стало и не терпят отказов. Более того, они жаждут выполнения своих требований немедленно и беспрекословно, хотя сами своих обещаний  никогда не выполняют и, зачастую, в своём поведении полигамны.
    И ещё я подметил…… именно такие женщины для нас мужчин являются пределом наших мечтаний. Обладать ими наивысшее для нас наслаждение. О них мы слагаем песни и посвящаем им стихи. Мы готовы носить их на руках всю жизнь. Они кажутся нам необыкновенными, и именно ради них мы готовы на всё. Как правило, такие женщины этого не ценят, но нам это невдомёк, это нас распаляет только ещё больше, и мы ещё больше теряем от этого голову».
    «Нестандартно мыслишь», — похвалил меня Сергей и снова налил.
     Я выпил, и дальше всё пошло тоже не совсем стандартным образом.
 В глазах у меня потемнело, во рту появился металлический привкус.
 Я покрутил головой и посмотрел вверх,  на небе уже выступили первые звёзды. Кажется, сегодня их было больше, чем обычно, и они казались мне ярче. Я сосредоточил свой взгляд на одной из них и понял, что у меня в глазах стало двоиться? Я сидел, покачиваясь, словно фарфоровый болванчик, и был в том состоянии, когда мыслей много, но язык отказывается их воспроизводить. Он перекатывается во рту, как мельничный жернов и вместо муки мелет чепуху. Я вздохнул и задержал дыхание, потом сделал жест рукой,  пытаясь подвести итог нашей беседы. Но слова, напрочь застряли у меня внутри, и наружу я промычал только что-то нечленораздельное. Сергей понял меня по-своему и налил ещё по полстопки. Я посмотрел на него, мотая головой, потом напрягся и навёл резкость в глазах. Вид у меня был, что называется, осоловелый. В голове кружилось, лёгкая тошнота подступала к горлу и, к тому же, меня нестерпимо тянуло в сон.
        «Мне хватит, — сказал я, отводя протянутый Серёгой стакан, — я норму знаю. Ещё рюмка, и я обрублюсь.  И мне спать охота», — жалобно прибавил я.
        «Давай по последней, и всё, — Сергей не отставал от меня, — не волнуйся, голова завтра болеть не будет, я ручаюсь».
        Я опрокинул в рот жидкость вкусом и запахом напоминавшую самогон и даже не поморщился. Сергей наливал её уже из новой бутылки, на которой я отчётливо увидел надпись — «Виски».
       «Никакой разницы, — подумал я, — зачем же платить больше…».
        В горле у меня зажгло от противного спиртового привкуса, и тут я, неожиданно для себя, воспарил над землёй.  Я повис в воздухе прямо над лавкой.  Через минуту ко мне присоединился Сергей. На секунду мне показалось, что я могу видеть через него.
        «А тени он не отбрасывает», — мелькнула мысль.
 Я задрал голову, пытаясь найти на небе Луну, она должна была давать свет, но Луны нигде не было. Вместо неё, я увидел сплюснутую голубую звезду, вернее их уже было четыре.
        «Я хорош, — подумал я, — что же будет со мной завтра»?
        Неожиданно появилась Надин, она возникла из ниоткуда и прошла по скамейке прямо через Сергея. Надин заговорила по-русски, по крайней мере, мне так показалось. Ведь я её отлично понимал…Все слова были бранными и нецензурными. Она взяла Сергея за руку и потащила его за собой в дом.
        «Au revoir, — сказал Сергей по-французски и помахал мне рукой, — свежее пиво в холодильнике». На каком языке это было сказано, я не понял, но понял, что он имел в виду. Вероятно, завтра пиво мне понадобится, как в былые времена…
        У дверей Надин обернулась и строго погрозила мне пальцем. При этом на секунду на её лице нарисовался хищный оскал…хотя,  нет, наверное, мне это всё показалось. В моей жизни женщины уже улыбались мне таким образом.
       Надин и Сергей исчезли, я остался один.
      «Элен, — позвал я, — Алёнушка, где ты»?
      Вместо неё мне ответило эхо, потом мне ответили звёзды, и я стал говорить с ними. Уходить не хотелось, я желал продолжать беседу.
      И я начал спорить со звёздами, доказывая им что-то и одновременно споря с самим собой.
      Я говорил о неудовлетворённости и о тех мыслях, которые нам мешают. Их всегда нам навязывают. Почему нам всё время что-то навязывают?
      «Деньги, успех, любимые женщины, — говорил я себе, — даже благодарные дети, ничто не приносит нам радости. Результат всегда один – раздражение? Оно пропитало нас всех, оно даже ускорило время….
     Посмотрите, люди, я болею за вас. Найдите себя во Вселенной, выудите из неё свои мысли и будьте бдительны. Наградой вам послужит радость. Её так мало в нашем Мире….».
     С неба кто-то наклонился и погладил меня по голове. Я протёр глаза, чтобы лучше увидеть его. Но никого не было. Я заплакал от обиды и свалился под лавку. Мой бессвязный монолог, наконец,  прервался, и я затих.
Но упал я не на землю, а на пластиковый лежак….

                                 Глава XIII  Путешествие третье, короткое
                                                         Я и мой лежак.

       Кажется, я задремал. Я пощупал рукой лежак, он был на месте, а именно, подо мной. Передо мной было море. Оно играло и переливалось голубыми  красками.  По его синей поверхности ползли белые ватные облака.  Солнце пряталось в них и иногда выглядывало, игриво подмигивая мне.  Волны мерно накатывали на песчаный берег  и  останавливались у моих ног. Их шум убаюкивал меня. Я переменил позу, устраиваясь поудобнее, и попробовал снова уснуть. Не получилось. Что-то мешало моему безмятежному покою. Я обернулся и посмотрел в сторону леса.
       Саблезубый тигр, принюхиваясь и пригибаясь, осторожно вышел из чащи на песчаную косу. Я приподнялся с лежака, лихорадочно соображая, что же делать теперь?
       Когда-то, в  иных жизнях, отдыхая в Турции или Тайланде, я представлял себе аналогичную картину. Тишина, покой, чистое море, я один, никого нет, позади лес и какая-нибудь зверушка  выходит из него и нюхает воздух.  Дальше этих представлений дело не шло. Крики детей вокруг, разговоры взрослых, женский визг, мешали моему спокойствию. Они заглушали: и море, и ветер, и мои плавные мысли. Сейчас разговоров не было, поэтому я не мог понять, на самом деле всё происходит, или я всё ещё сплю.  Я  посмотрел на зверя.  
       Тигр поднял голову, медленно повёл ею из стороны в сторону и стал вдыхать влажный воздух. Два огромных клыка отливали на солнце ослепительно белым.  Что-то странное и пугающее показалось ему в этом пейзаже. Ещё никогда  он не видел ничего подобного. И этот запах, терпкий, сладковатый, чуть сдобренный солёным морским бризом,  долетавший до его ноздрей тоже пугал его. Хотя он казался ему приятным. Он ещё не знал, что так пахнет  человеческое мясо. Мне тоже знаком этот запах, я только не пойму откуда. Во мне он смешан с запахом рельс и пропитанных шпал.
     Саблезубый всмотрелся и понял, в чём дело.  Привычный пейзаж был нарушен  инородным телом, не из его мира. Белый пластиковый лежак с находившимся в нём необычным существом стоял у самой кромки воды. Необычным существом был я, вот уже третий день я путешествую по острову Си Чанг, и, наконец, выбрал для отдыха его самую красивую бухту.   Надо сказать, что происходит всё это за миллион лет до нашей эры. Лежак мой повёрнут под углом к кромке воды, и я лежу лицом к солнцу. Я люблю тепло и солнце  и не люблю людей.
        Вот уже пять лет, как я научился путешествовать во времени. Когда-то, когда у меня это получилось впервые, и я возвратился из путешествия целым и невредимым, полным эйфории,  я страстно захотел поделиться с кем-нибудь этими моими новыми впечатлениями. Мне  хотелось это сделать немедленно, прямо сейчас, и безразлично с кем.  Но хорошо, что я не сделал этого. Потом, через год, когда путешествия стали обычными, я решил подготовить себе ученика и передать ему мои знания. Но потом я раздумал делать и это.
     Сейчас я путешествую один, и не жалею об этом. В своих первых прилётах, особенно в прошлое, я пробовал жить среди людей.  В древней Спарте был патрицием и ходил в длинной  тоге. Потом жил в Шотландии в средневековом замке. Жил и в барской усадьбе  девятнадцатого века в России, как когда-то мечтал. Выпивал за обедом рюмку листовки  и закусывал солёным рыжиком. По субботам в бане меня парили молодые дворовые девки. Этот образ жизни мне надоел ещё быстрее, чем общение с Эпикуром и Пифагором. Бывал я и в будущем. Там людей стало слишком много, больше десяти миллиардов. Я старался попадать в минуты их наименьшей агрессии, что, кстати, было достаточно редко, но и тогда радости мне это не прибавляло. Люди будущего совсем разучились мечтать. По их меркам, у них всё есть. Механические удовольствия заменили им жизнь. Я уже видел это где-то на одной из планет.
      Они больше не умеют  выуживать свои мысли у Вселенной. Для этого необходимо прилагать усилия, а это считается зазорным.  За них думают суррогаты, суррогаты всё и решают. Хотя, борьба с курением и алкоголизмом  прошла на планете успешно, я видел молодых людей, занимающихся спортом. И даже многие старики бегали по утрам в скверах и парках. Они были в ярких спортивных костюмах и выглядели очень бодро, но почти никто из них не улыбался.
        Вместо курения и выпивки люди будущего подсели на компьютерную иглу. Свято место пусто не бывает. Интернотовские кружки по страстям оказались хуже наркотиков. Навязанные удовольствия, всё более изощрённые и притягательные, каждодневно внедряемые в сознание, лишили людей последних собственных мыслей. Зайдя один раз в виртуальный мир, там они и остаются.
      Поэтому я частенько коротаю летние дни на полуострове Таймыр. Светло круглые сутки, белые медведи бродят по берегам озёр, росомахи охотятся на отмелях,  грациозные таймени выпрыгивают из воды и, резвясь, хватают на лету сонных оводов. Правда, много комаров, но они не мешают, они не люди.
       Я и мой лежак, мы путешествуем вдвоём…. Я посмотрел прямо в глаза саблезубому. Он зарычал и стал пятиться назад, пригибаясь и царапая лапами песок. Он меня боялся. От меня пахло неизвестностью. Неизвестность всегда плохо пахнет.
      Но вот он остановился и притих. Из леса навстречу ему вышла тигрица с двумя тигрятами. У них не было длинных клыков и их невозможно было отличить от современных тигрят. Они выгибали холку и гонялись за бабочками, размером с мои раскрытые ладони. Тигрята фыркали и мурлыкали, как котята, а тигрица смотрела на них и радовалась.
        Я отвернулся и решил не мешать им. Я снова стал смотреть на волны и слушать ветер в верхушках деревьев. Дремотное состояние снова накатило на меня, и я уснул…
        

                                 Глава XIV  Заключительная.
                                            В прошлом у нас было большое будущее.
                             
         Проснулся оттого, что болела голова, и внутри поташнивало. Чувство тревоги мешало сосредоточиться. Когда я осмотрелся  и понял, где нахожусь, стало ещё тревожнее.  И ещё, захотелось холодного пива. Нестерпимо. Я вылез из смятой постели и направился в кухню.  Меня слегка пошатывало, приходилось держаться за стену. Телескоп на площадке был зачехлён, я тоскливо взглянул на него и прошёл мимо. В кухне на столе лежала записка, и на ней крупными буквами по-русски было выведено: «Пиво в холодильнике». Я взял этот листок бумаги посмотрел на надпись и машинально опустился в кресло. В голове кружилось, мысли путались и не могли собраться в нужные формы. Хотя я уже понимал, что никакого пива пить не буду, а  побегу прямо сейчас к океану в одних трусах. Мне не привыкать, однажды ночью я уже проделывал такое.
        Через полчаса  внизу, после короткой разбежки, я нырнул в прохладные струи океана и понял, я снова живу.
        На дне я опять зацепился за знакомый коралл и стал ждать, на сколько мне хватит воздуха, и сколько я смогу продержаться в таком положении. Мелкие рыбёшки окружили меня и с любопытством разглядывали, плавая у самого моего лица. Чтобы развлечься, я начал их считать. Насчитал сперва десять, затем – двадцать,  затем дошёл до пятидесяти, но потом вдруг мне стало плохо, и я, стремглав, ринулся наверх. У самой поверхности я потерял сознание, но всё же почувствовал, как кто-то снизу вытолкнул меня на воздух. 

                                       Глава XV
                                   Путешествие четвёртое.
                            Далёкое будущее. Последняя битва. Свершилось…

      Я вынырнул и открыл глаза. Океана не было, вернее он был, но другой  — без воды. Это был космический океан, я перемещался к его Центру. Воздуха тоже не было, но я этого не ощущал, мне было  легко  и свободно.
      Не знаю каким образом, но моё Я переместилось в искусственное тело. Тело – это, конечно, сильно сказано, это на человеческом языке оно так звучит. На самом деле тела у меня никакого нет. Я – душа, бесплотная сущность. Такой вот парадокс. В  предыдущих жизнях я отвергал душу, эфемерные сущности казались мне выдумками. А теперь я сам — одна из них. Я, конечно, могу вселяться в материальное, соединяться с веществом, но не хочу. Материальный мир, структурируясь до крайности, дошёл до последней черты. Красота и гармония установились везде: во всех галактиках и на всех планетах. Но это мёртвая красота и бесплодная гармония. Уже давно во Вселенной ничего не происходит. Да, смерти нет, свершилось то, о чём так мечтало всё живое. И что же?
      Кроме однообразного круговорота прикреплённых к телам сознаний, ничего не происходит. Мир стал совершен, но его развитие прекратилось. В своём совершенстве он стал мёртв. Мир скучен, неинтересен и беспомощен. Что же предпринять для его возрождения?  Смерть возвращать нельзя, нельзя снова применять её, как единственный стимул для развития. Жругры и уицраоры только этого и ждут… если всё повторится, тогда, ныне живущие, позавидуют мёртвым…
      Когда-то, на заре возникновения вечности, появился первый атом. Он вынырнул откуда-то, и ему здесь понравилось. Наш Мир приглянулся ему. Он сразу забыл о своей предыдущей жизни и  начал здесь новую. Но другие  атомы прознали про это и позавидовали   ему. Они ринулись к нам в узкий проход между мирами, и в мгновение ока произошёл взрыв, Большой Взрыв, как его мы теперь называем. Из ниоткуда к нам выплеснулось целое море вещества. Так зародилась наша Вселенная.
       Но с самого начала что-то пошло не так.  В центре Мира должен был появиться Бог, Совершенная Душа.  Но вместо неё из небытия вынырнул главный Жругр и всё испортил.
      Нет, Вселенная всё равно стала развиваться, но по жестоким, не  справедливым законам. Он сделал так, что всегда выживает сильнейший, лучше него – хитрейший, а лучше всех — подлейший. Сверхэгоизм  верховного Жругра распространился на всю Вселенную и отравил её. Только убивая, только поедая друг друга, мы достигаем совершенства. Но в Мире не должно быть так. Когда-то, мой предок, родившийся на Земле, усомнился в этом.
Люди ему поверили, и произошёл первый толчок к созиданию Бога, к рождению Доброй Души.
      Теперь я лечу в Центр Мира сразиться с нечистью.   Мне неведом страх. Мне нельзя проиграть. Я меняю свойства пространства, а потому несусь с несусветной скоростью.
      Предыдущий Я передал мне, что теперь Я — ключевое звено в созидании Бога. Мне выпала честь сразиться за правое дело. Это произойдёт сегодня, или не случится никогда. Я уверен в себе, всё моё естество пропитано навыками предыдущих жизней. Я тоже хитёр и коварен, а если нужно, буду и подл. За мной моя Вселенная, за мной жизнь тех, кому я обязан.
       Осталось несколько световых лет. Они пролетят в мгновение ока.  Тот, кто ждёт меня, знает свою судьбу. И я знаю, что просто так он не сдастся.
      Первый выстрел не заставил себя долго ждать. Жругр не  промахнулся. На дуэли первым стреляет всегда тот, кто виноват, и честный жребий ему не помеха. Почему так? Почему даже когда мы вызываем кого-то на бой, всё равно не бьём первыми? Наверное, чтобы потом, когда одержим победу, не испытывать угрызений совести…
      Когда я приближался сюда, к Центру Мира, когда уже оставалось совсем ничего, я ещё готов был на всё, лишь бы победить. Но одно дело думать о коварстве, и совсем другое — его совершать.
     Я принял удар ледяного страха, пущенного Жругром. Он пронзил насквозь моё естество, но я был готов к такому повороту событий.   Жругр этого не знал. Его подручные ещё в далёком детстве привили моим предкам иммунитет к любым страхам, даже самым непреоборимым.
     Я пропустил его через себя, ведь я бесплотен. Душу нельзя напугать, ничем и никогда. Её нельзя испортить, она всегда чиста и невинна. Она даётся нам навеки…
     Я усмехнулся и в ответ послал в него заряд… Доброты. Я, как и он, не  промахнулся. Жругр завизжал, завертелся, как от укуса змеи, и выскочил из своего логова. Теперь мы были с ним на равных, в открытом космосе лицом к лицу. Но я чувствовал, у меня преимущество. Жругр знает свою судьбу, она для него, как рок – неотвратима. А я свою судьбу созидаю сам, отныне, и во веки.
 Сегодня я тоже предвижу результат, и это делает меня неуязвимым.
      Он снова выстрелил. На этот раз, собрав всю ненависть за все прошедшие века. Он вытолкнул её в меня всю без остатка. Но ничего не отразилось на моём лице, и ненависть растаяла.
      Я опять усмехнулся  и, глядя на него в упор, ударил, наотмашь…. Нежностью. Он закричал  ошеломлённый, не понимая, почему я сильней.
      Потом он рванул от меня по всей Вселенной.  Я гонялся за ним везде. Мы влетали с ним в звёзды, в квазары, он прятался там, а потом внезапно взрывал их, думая, что этим свершает непоправимое. Но в вечернем небе Земли влюблённые смотрели на эти вспышки и загадывали желания. Им было невдомёк, что где-то там, в  вышине гибнут миры, они целовались всласть и полагали, что этот ночной фейерверк – всего лишь исполненное их желание….
      Жругр захрипел, захлёбываясь криком. Впервые холодок отчаяния проник в его падшую душу, но он был славный боец и решил стоять до конца.  Он собрал всю злобу, которой пропитан наш Мир, и сделал последний выпад.  Вся злоба Мира проскользнула мимо меня и скрылась за горизонтом.
      И вот, наконец, я нагнал его  уже за гранью Вселенной. В ответ на злобу я пронзил его своей…. Любовью, как пронзает луч Солнца завесу тумана рано утром на берегу тихой реки. Он зашептал, умирая:
      «Есть ещё и иные миры, где я нужен….».
Завеса упала, туман рассеялся, и Жругр исчез....                      
       Я победил!!!
        Первый атом снова  вынырнул в самом Центре: новорожденный, розовощекий, радостный. Мне показалось, он совсем беззащитный. Я хотел пожалеть его, приласкать. Ведь это был первенец Нового Мира. Я наклонился к нему и вдруг ощутил   мощь, исходившую от Него. Его безбрежная аура окутала меня, Его появившаяся Добрая Душа сама меня приласкала.
     «Я Есьм, — сказал Он, — лети и объяви об этом всем. Я  пришёл в этот Мир и принёс в него радость. Я знаю, что делать. Я всё исправлю.…».
     Он объял меня и пожелал мне доброго пути.
….Улетая, я услышал мелодию Аве Мария. Я не сразу понял, что это пела моя душа….

                                  ГлаваXIV  Продолжение.

Возвратившись наверх,  я сел в беседку  и стал вспоминать первый вечер. Со мной здесь была  Элен.  Она сидела напротив, с распущенными волосами, а там, у горизонта,  мигая огнями, заходил на посадку самолёт.  Дул прохладный ветер, она ёжилась. Я представлял всё это и не понимал, грустно мне, или уже как обычно. Ещё я вспомнил маленькое тёмно синее бельё и, чтобы не продолжать в  этом же духе, пошёл в ванную привести себя в порядок. Я побрызгался,  напоследок, Серёжиным одеколоном и начал, не спеша укладываться. Скарб мой нехитрый, и сумка моя легка. Я взял в руки иконку мученика Петра Анийкийского  и стеклянного ангелочка. Их подарила мне Элен в третий день нашего знакомства. Ангелочек, с распростёртыми крыльями, он взирает на меня вопросительно своими широко раскрытыми золочёными глазками.  Элен приобрела их для меня в местном соборе Нотр Дам дё Таити. Я аккуратно укладываю в сумку ангелочка и иконку и выхожу из дома. До свидания, Таити, мой сказочный остров, или точнее, прощай…..
 …… Сегодня последний день ноября. Я спускаюсь с горы по той же самой дорожке, по которой месяц тому назад поднимался с Сергеем наверх. Колеи совсем стёрлись, и уже не разобрать, что тут когда-то проезжали машины. Песок везде выровнялся, и сквозь него вовсю прорастает трава. Новая жизнь смело пробивает себе дорогу и заявляет о своих правах на этот мир.
         Я снова один. Как всегда. Вот и площадка-оазис у края обрыва, на которой мы сделали тогда привал. То же дерево Бодхи шумит на ветру. На этой скамье мы пили  Бон Акву, и я думал о просветлении. Ничего не изменилось. На Таити ничего не меняется. Здесь всегда вечное лето. Сейчас мне не хочется пить, и я совсем не устал, но небольшой привал я всё же себе устрою. Правда, со скамьи теперь ничего не видно, всё заросло кустами, и я  лучше усядусь на большой серый валун у самого края площадки. Откуда он здесь? Вроде тогда его не было, но он мне о чём-то напоминает. Не такой ли точно камень лежал у основания песчаной плотины на планете Вид? А может это тот же самый? Я подхожу к нему и прикасаюсь к его поверхности ладонями. Тёплый и гладкий, как бархат. Я осторожно вскарабкиваюсь на него и усаживаюсь поудобнее. Отсюда предвечерний  Папеэте виден, как на ладони.
         Всё когда-нибудь кончается в этом Мире. И это естественно. Кончился и мой жаркий ноябрь на самом краю Земли. Потрясающий, необыкновенный, лучший месяц моей жизни.
Ушёл в Папеэте Сергей, с ним ушла Надин, ей надо продолжать учёбу. Куда-то исчезла, не попрощавшись, Элен, я подозреваю, навсегда. Она не пропадёт в этой жизни. Она найдёт своё место под солнцем и будет счастлива, в отличие от меня.
         Но я не ропщу. Я вспоминаю прошедшие дни. Их терпкую сладость и рельефную выпуклость моих мыслей-видений. Они были невероятны, они были необыкновенны, они были величественны – эти мои новые мысли. И неважно,  было ли это в реальности, или это плод моей разгорячённой фантазии.
Теперь я – Созидающий. По крайней мере, я сам так считаю, если, конечно, не сошёл с ума. Хотя нет…. не сошёл. События последних дней подсказывают, что многое, так называемое разумное, значимое, естественное; то, что каждодневно творится в мире, зачастую гораздо более безумно, чем все мои видения вместе взятые. Не такие уж они безумные, мои видения последних дней. Я хочу поделиться вами с людьми. Многие меня не поймут, ну и не надо. Я поделюсь с теми, которые мои, которым непросто в этом мире, но кто ещё не утратил сострадания и не разучился мечтать.  Пусть они не боятся жить, пусть созидают новое и не страшатся смерти. Смерти нет, есть лишь переход в иное, пока для нас неведомое. Там, мы переждём немного, а потом возвратимся обратно в нашу земную жизнь. Мы будем снова. Творец позаботится о нас, ведь  это Он нам обязан за Своё появление. Он это знает. Он любит нас.
        В последний раз я смотрю на раскинувшийся у моих ног Папеэте. В его узких улочках ещё не зажигали огней, ещё достаточно светло, но уже рваное красное солнце опускается за горизонт. Облака в багровых отсветах принимают причудливые очертания: то бегущей лошади, норовящей выпрыгнуть из океана, то ветвистого дерева, распустившего крону прямо над солнцем. На секунду из-под кроны выглядывает «малиновый глаз», яркий, ослепительный, и вот уже под ним появляются первые зелёные огоньки — это местные рыбаки вышли в море на ловлю кальмаров.  Над огоньками  вырастают синевато-мглистые горы, одна из которых на моих глазах начинает округляться, и превращается в инопланетный корабль.  Корабль сферической формы, сдавленный на полюсах, и с кольцом-перемычкой посередине. Кажется, что сейчас инопланетяне спустят с него лестницу и сойдут в воду.  
        Я слежу за этим внимательно и понимаю, что ничего фантастичного в этом нет, что этот закат, эти краски, всего лишь игра природы, подаренная мне напоследок. Очень красивая игра и очень быстрая.
Стихает ветер. Становится душно. Громыхает. Через пару часов будет дождь. Напоённые влагой облака плывут надо мной и норовят закрыть солнце. Им это отчасти удаётся. Картина заката потихоньку меняется и тускнеет. Папеэте тонет в вечерних сумерках. Вот уже зелёные огоньки рыбацких лодок сливаются в одну сплошную линию, и она яркой чертой отделяет океан от неба. Ещё один день догорает и уходит в прошлое, но я теперь знаю, что не навсегда. Всё повторится. Всё будет вновь.
         Оживший тридцатидевятилетний генерал Церцвадзе будет снова учить моего брата летать, будут живы мои понятливые котики и смотреть на меня преданными глазками,  уйдёт на своих ногах на первое свидание безвестный  надымский парень,  выплывет из водоворота моя сестрёнка Нина и, наконец, ни в чём не повинный поросёнок Уаб  будет резво носиться по зелёным просторам родной Полинезии. Всё будет. Всё повторится. Я в это верю. И даже если придётся ждать миллионы, а может миллиарды лет, ничего страшного. С той стороны жизни время течёт быстро. Не успеем оглянуться, как мы будем снова. Все вместе. Будем любить друг друга и беречь, а не жрать поедом, как это мы делаем сейчас сплошь и рядом.….
…… Теперь на это есть надежда у всех, потому что я видел, как Он появился…
         Камень подо мной ещё не остыл, он по-прежнему дарит тепло. Я упираюсь в него руками и переменяю позу. Завтра я буду уже не здесь, и гранитный валун будет дарить своё тепло другим. Это для него естественно. В этом смысл его существования. А мне нужно домой…… хотя где теперь мой дом, и кто я сам?  Пётр Сергеевич? Отважный Паук? Лагуна с Истуканом и Сверхновой звездой? Бесплотная сущность-душа?  А может Я  — это Он Сам?
         Не знаю. Не ведаю.
         Мой дом теперь вся Вселенная, видимая и невидимая, реальная и из моих грёз.
       Все краски неба, наконец, угасают, и Солнце прячется за горизонт. Виден только остров, напоминающий женскую попу. Им можно любоваться, пока не стемнеет совсем.

                                       Эпилог                                
                                           Смоленск 2042 год
                                            Ноябрь, конец месяца.


       Я открываю глаза и возвращаюсь в явь. Оказывается, я задремал. Со стариками так бывает. Поленья в камине почти догорели, но ещё потрескивают, отдавая моим ногам тепло. Кочергой, аккуратно, я поправляю остатки головешек. Не наделать бы пожара напоследок, не хочется никого напрягать своим уходом. Я смотрю в окно. Очередной порыв ветра пригибает голые ветки к  земле. Такой же ветер, но более сильный, вздымает сейчас в Океане очередную волну. Она несётся, гордая, пенясь и брызжа, ничего  не перенося с собой, а лишь возвышаясь над всеми остальными.
       «Я волна, — думает она, — я сильная и гордая. Я личность, самодостаточная единица. Я существую». Всё так, и это зачем-то нужно – быть волной, пусть даже на короткое время.
        Но Океан никого от себя не отпускает. Стихнет ветер, и страсти волны улягутся в лоно Создателя, в лоно Океана.
Всё вокруг – лишь вода, и её всплески.
И я сам – лишь всплеск всеобщего Сознания, против которого я восставал всю жизнь и которому сопротивлялся с отчаянием безумца.
Сегодня так не будет. Сегодня я поплыву по течению, ни с кем и ни с чем не споря.
     Пришло моё время. Пора уступить место новому. Оно нетерпеливо стучится в окно. Есть ли силы противостоять и стоит ли это делать… На место старого всегда приходит новое, так заведено. Правда оно может оказаться не лучше старого, а порою  хуже — это неважно. Потом, в свою очередь, оно уступит  место следующему, и это следующее уже может быть лучшим, чем предыдущее…. хотя тоже необязательно. Просто оно будет новым по отношению к нему. Старое не должно роптать по таким пустякам, кто или что, придёт ему на смену, лучшее или худшее. Новое поколение само разберётся со своими делами. А нам надо лишь подготовить свой уход, желательно достойно, и принять его, как неизбежность….А может, как радость…
       Я поднимаюсь из кресла и пробую расправить затёкшие руки. За окном темнеет, ледяной дождь барабанит по стеклу замёрзшей крошкой. Его стук кажется нескончаемым.
Я пытаюсь сосредоточиться. Жажда жизни потихоньку разжимает свои объятия. Она покидает меня, и вместо неё в моё тело вливается лёгкость, та необыкновенная лёгкость, которая всегда сопровождала меня в моих грёзах об иных мирах.
Ещё мгновение, и я полечу в промозглую тьму. Но мне не страшно, я снова соединюсь с Вечностью и предоставлю ей решать – быть ли мне снова. Оставит ли она мне память о предыдущих жизнях или я снова буду жить, как в первый раз? Неважно. Ведь, зачастую, всё нестерпимо сладко лишь в первый раз.
Океан знает, как ему поступить, а я знаю, что мне делать сейчас. Я полечу, как птица. Сон подскажет мне явь, и я не побоюсь упасть. Я столько раз летал в моих грёзах-снах.
         Завтра моё заледеневшее тело найдут на излёте оврага недалеко от Кощино. Все будут недоумевать, как попал сюда этот старик, и что ему не хватало в жизни. Кажется, у него было всё: просторный дом, приличная пенсия, крепкое для его возраста здоровье. И соседи на него не жаловались. Были небольшие заскоки «не от мира сего», но у кого их нет.
Покивают равнодушно головами и удивятся только, как очутился он в одном халате так далеко от дома, и почему нет следов рядом с хладным трупом.
Но это будет завтра.
А пока я ещё полетаю.
Пока я на гребне волны. Впрочем….
В запасе у меня есть ещё одна непрожитая жизнь….
Самая необыкновенная…
…… Шуршит песок и сыплется из колбы в колбу. Перевернут часы, и повторится всё сначала.
…… Вылетая из дому, я снова услышал мелодию Аве Мария. Это пела моя душа….

                          Светлая память тебе, мой чёрный котик Изя, с твоей помощью написана эта книга.                                                                           

                                       «Читайте! Понимание придёт потом».
                                                                             Анри Пуанкаре.

    С  полным текстом  книги можно ознакомиться на сайте прочту, точка ру.
 


    Мои пожелания к оформлению обложки:
Пейзаж – белый песок, синее-синее море, наклонённые к воде пальмы  и вдали горы. На переднем плане, на песке четыре фигуры, двое взрослых мужчин и две симпатичные девушки. У ног самого  взрослого мужчины сидит чёрный котик.


 

Комментарии